— Деньги будут, только их не хватит, — вздохнула Ясна и обмакнула котлету в соус. Даяна готовила так вкусно, что Полянская иногда готова была предложить соседке себя удочерить. Жить они будут напротив, Яська готова мыть квартиру и писать за ее дочерей сочинения на тему «Горбатый заяц как символ социальной несправедливости», или что там нынче требуют от детей. При всего одном условии — если их мать пообещает кормить ее хотя бы раз в день.
Лешак вздохнула, вспоминая сколько им нужно денег, и тоскливым взглядом проводила последнюю котлету.
— Ясь, а чего Даяну сюда принесло? Они ж с югов? Я думала, на юге лучше?
Полянская вопросу улыбнулась — Зорю соседи не интересовали в принципе. «Они случайные попутчики, Яська, пусть и на следующие двадцать лет. Какая разница, кто и как живет?» — поучала Зоряна, начисто забывая, что это у нее срок двадцать лет, а у Ясны-то — пожизненный. И сейчас о соседях Зоряна спросила, потому что говорить о двух насущных темах — деньгах и Решетовской — страсть как не хотелось.
— Переехали, потому что там с работой плохо. Вернее, с работой хорошо, с деньгами плохо. А они дом хотят. Вот и строят его уже лет десять уже, кажется. Остались ворота, забор каменный и мебель.
Зоря попыталась представить как это — собирать на дом десять лет и толкаться всемером в одной комнате. Получилось не очень. До недавних пор она вообще в деньгах не нуждалась. И терем был на двенадцати резных столбах, и купальня мраморная, и виноград в саду сладкий.
—Даяна говорит, что у них там хорошо — природа, речка, воздух, фрукты вкусные, — продолжала Яся, устраивая тарелки на грязном подоконнике. — Там все всех знают, все друг другу родня, ходят в гости, зовут на свадьбы, крестины, дни рождения, девушки в длинных платьях и никаких коротких стрижек.
Голос Ясны звучал как-то глухо, словно она говорила через силу. Зоря поморщилась — слишком похоже на их прошлую жизнь. Мир нашей тоже был таким — открытым. Все со всеми, все за всех. Даже в столице нельзя встретить уличную торговку калачами, чтобы через минуту не оказалось, что она — кума-сестра-соседка каких-нибудь родственников или, на крайний случай, — знакомых.
Дверь лифта загрохотала, на лестницу выпрыгнула их соседка Семицветик, счастливо прижимая к груди лыжи на колесиках. Художница Светка сама была похожа на лыжу — худючая, длинная, в широких ярко-оранжевых штанах и алом свитере. Тёмные или хотя бы пастельные тона она не признавала в принципе, за что, в общем, прозвище своё и получила. Рассказывала, что когда-то в глубокой юности переходила дорогу (честь по чести, на зеленый свет) и её от души приложило бампером. Валяясь на асфальте, воя и держась за сломанную руку, долго слушала цветастые объяснения выскочившего из машины шофера о том, что только дура может надевать черную куртку темными вечерами. Не то, чтобы бухой водила был ей симпатичен, но некое рациональное зерно в его словах она усмотрела. Тогда, наверное, и родилась страсть Светки к колесам и ярким вещам. Ролики, скейты, самокаты, велосипеды и пара резиновых шин («Я из них скульптуру вырежу!») заполняли ее комнату, собирая пыль и отпугивая молодых людей.
— Девчонки! Смотрите, купила за полцены! — мокрые разноцветные волосы соседки вились у висков, глаза в густо накрашенных ресницах сияли. — Сейчас опробую! Только куртку возьму, там дождь!
— Красота! — Лешак представила, как будет весело катить на этих самоубийственных досочках по мокрому городу. — Ты ж аккуратно поедешь?
Разноцветные волосы вскинулись дыбом:
— Что значит — аккуратно? Я всегда аккуратна! Я прекрасно езжу, если ты… — взвилась художница.
Зоря прикусила язык и мысленно помянула лешего. Обычно нервной и обидчивой Света бывала в промежутках между покинувшим ее парнем и ещё не найденным новым. Но сейчас она вроде в сотый раз помирилась с бывшим мужем (только Теф разбрасывает в общей ванной грязные майки, это даже Лешак уже запомнила), так чего ж дергается?
— Светик, глянь сегодня на Огню, а? Зайдешь, чаю ей сделаешь, компресс, если температура высокая, — Яся, от удивления и удовольствия чуть ли не высунув язык, старательно накручивала лыжные колеса. Она стала на лыжи чуть ли не в три года — отец учил — и потому разделяла страсть Семицветика ко всему, что движется.
— Заболела, что ли? Чаю могу, — Светка перекинула покупку на плечо, толкнула входную дверь, — у меня где-то последний в пачке валялся. А! Вроде ещё оставался абсент, может ей налить? Или водки с молоком и маслом?