— Яся? — теперь просили вежливо и стучали тихо. Душегубка в сердцах бросила серебряный нож оземь, снова вышла. Вернулась, пристроила банку с цветами на подоконник. На Воробья глянула. Вежливый какой, зараза, притворяется, что спит, за проводами спрятался.
Решетовская базилик тронула, аромат потревоженный вдохнула. Сегодня к обеду у неё от него будет голова кружится, кошка не ходи. Не от базилика, так от шалфея точно. У окна стала, на тополь, что от ветра сильного едва не гнулся, поглядела. Спросила:
— Ты здесь ещё?
— Рассказывай, что тебя тревожит, — попросил Еслией сразу сзади неё, и Огняна едва сдержалась, чтобы спиной вдруг ослабшей о воздух ненадежный не опереться. Ей сейчас как никогда нужны были руки Елисея, и плечи Елисея, и светлые строгие глаза.
— Когда Ярополка на Ладу натравили, чтоб через сестру меня за ниточки дергать, а, значит, и тебя… — заговорила Огняна медленно и вдумчиво, — …мне было пятнадцать, Елисей. Между нами ничего не было. Ты ещё даже не вызывал меня ночами из светлицы. Значит, кто-то должен был доподлинно знать, уже тогда знать, понимаешь, что ты… ты…
— Что я тебя люблю, — закончил за неё княжич.
От этих простых, легких слов на душе у душегубки посветлело. Она обернулась, чтобы быть лицом к лицу с невидимым Елисеем, и продолжила уже не так тяжело:
— Мне было пятнадцать, — повторила она. — Ты на меня даже не смотрел толком.
— Нельзя было, — быстро сказал княжич.
— Я знаю, — мимолётно улыбнулась Огняна. — Я не о том, Елисей. С кем ты говорил обо мне тогда?
Ответ Глинского был уверенным:
— Ни с кем, свет мой. Я и с собой-то не слишком на этот счёт мирился в те годы.
Огняна кивнула, к столу вернулась. Вынула пучок базилика, но резать не стала. Бросила на досточку, нож серебряный сверху положила. Спину распрямила, пальцами по столу перебрала.
— Где могилка?! — гневно возопили из коридора детские голоса. Там же сразу замяукало, застучало и зазвенело.
- Огняна! - потребовал взрослый голос.
— Они же просто не знают, что у меня под свитером боевой нож, да? — плотоядно улыбнулась Огняна. Погасила улыбку, закатила глаза и снова пошла в коридор. Воробей за проводами вздохнул, почесал голову. Елисей за кисеей хмыкнул, что-то кому-то сказал. Прикрикнул, когда в ответ забормотали протестующе.
В приоткрытую дверь каземата рванули соседские коты и тут же разбежались по привычным местам — на окно и шкаф. Один перед Елисеем затормозил, спину выгнул, зашипел испуганно. Огняна швырнула на Зорину койку какое-то платье, в сотый раз за день заперла дверь, отпихнула ногой шипящего кота и устало спросила невидимого Елисея:
— Скажи мне, откуда тогда древляне могли о нас узнать? Нужно же быть уверенным наверняка, дабы браться за такой сложный замысел. Далеко идущий замысел, Елисей!
— Думал. Не знаю, — ответил он коротко.
Новый кот немедленно зашипел на его голос, выгнул спину и выпустил когти.
— Не с ровного же места они это взяли! — не унималась Огняна, отпихивая и этого. — Ни один волхв не возьмётся такое предсказать.
— Нечего тогда ещё было видеть и слышать, — напевный голос Елисея сместился правее, и Огня почувствовала, как ветерок скользнул по её ладони. Елисей уставал, и прикосновения его делались всё менее явными, а голос то и дело становился глухим. — Я думал об этом, долго думал, свет мой. Ответа не нашёл. Потом решил, что мне нужно думать о том, как это закончить, а не с чего всё началось.
Огня покивала, глядя куда-то мимо Зориных трав. Она сама об этом подумает. Очень хорошо и очень подробно. Было что-то, значит, что со стороны видно, а они с Елисеем не подозревали. Но тогда бы и Володя, и Кошма, и Любомир Волкович — кто-то бы да заметил. И уж кто-кто, а последний точно не стал бы молчать. По крайней мере, с Елисеем. Или стал бы? А если кто в стане скрывал яснознание — но ведь его так трудно прятать, особенно годами, особенно юнцу. А когда не юнец? А если — наставник? Огняна голову подняла, снова по привычке глазами княжича поискала.
— Я прямо перед тобой, — тихо подсказал он. Голос его стал слабее, будто вот-вот пропадёт. Елисей уставал.
Огняна кивнула, сказала, чуть скривившись:
— В стане не бывает чужих, Елисей.
— А чужие и не предают, радость моя, — ответил он тут же с горьким смешком. — Но в стане было шесть сотен человек. Шесть сотен, Огня! От дюжины до полсотни завершали обучение каждый год и уходили. О многих я ничего и не слыхал боле. Другие с нами даже сейчас. Шесть сотен я не проверю. Ну, а те, кто с нами…