Рештовская пнула мешки с травами ногой и ушла на чёрную лестницу курить. И пусть Любомир Волкович ей хоть слово скажет!
К огромному удивлению Огняны, воевода притопал следом. Сигарету изо рта дернул, о подоконник затушил.
— Дома брошу, — пообещала Огняна.
— Уже бросила, — пригрозил Любомир. — Пошли куда-нибудь свалим? Хоть и за тортом, хоть за чёртом лысым. Мне противоядие только к вечеру нести.
Глава 25. Подозрения
И всё остановилось. Замерло, загустело, притихло. Ничего не происходило всю ночь и весь следующий день, и целый вечер. Даже коммуналка будто забыла решать свои безумно важные вопросы, по углам разбрелась, утихла, на камень могильный график дежурств прицепила и новогоднюю гирлянду — единственное напоминание о том, что близился ненашенский Новый год — и успокоилась. Зоря ходила, будто дождем омытая, никого не замечала, и даже Любомир её не раздражал, хотя он, казалось, очень старался. Ясна была одновременно и бодра, и задумчива, и мысли её витали где-то очень далеко. Огняна весь день делала вид, что читает. Мирослав и Елисей не появлялись. Время текло тихо, казалось, остановись, прислушайся — услышишь, как Пряха новые солнечные нитки на станок натягивает, да серебряный уток готовит — полотно новое ткать. Умирал старый год, умирало старое Солнце, чтобы возродиться через два дня, на Коляду. Где-то в мире волшебных святки набирали всё больше силы, всё веселее и радостнее было в каждой избе. Шумно, с хохотом выбрасывали из домов всякий мусор, щербленные тарелки и колченогие лавки, выметали злыдни и недуги, осыпали пороги солью и сухой полынью, дабы недруг переступить не мог. Готовили дрова — всю ночь на Коляду жечь костры. Ставили опару: трижды обновить, да и через ночь печь хлебы и пироги — Солнце новорожденное встречать. С домовым мирились, кто поругался. Скотину вычёсывали, отливками от творога поили — в благодарность за прошедший год.
Каземат же зарос пылью и паутиной, и ничего не говорило о том, что близится большой праздник. Огняна, мучившая книгу о графе через чёрточку, так и не запомнила его имени, потому как глазами скользила по строкам бездумно, и скрытый за ними смысл не проникал в её мысли. Она думала о том, что Елисей прав, не время сейчас искать предателя. И чудовищно не прав, потому как, ежели это был не просто какой-нибудь осведомитель Путяты, то этот человек может быть опасен, и более всего — через два дня, когда всё решится, когда её душегубы в последний бой пойдут. Елисей, безусловно, это предусмотрел и соломки подстелил. Но везде не подстелешь. Нож в спину — это всегда нож в спину, даже когда ты его ждёшь.
Недоверие ломало, сжигало и выкручивало кости. Но от правды нельзя, не время было прятаться, и потому Огняна думала, через силу думала, вспоминала и искала — кто. Шесть сотен душегубов. Шесть сотен человек, которым можно не задумываясь доверить жизнь, честь и будущее земли родной. И один из них — предатель.
Поздно вечером, когда все поужинали и собрались уже спать, Любомир Волкович, вместо того, чтобы по обыкновению привязать к кровати, потащил Решетовскую на черную лестницу — пить медовуху.
— Ты ж спать хотел, — возмутилась Огняна, отпивая из кружки. Она лежала спиной на подоконнике, опершись головой об один откос, а ноги устроив на втором. Громыка возлежал на перилах, и каким-то чудом его огромному тренированному телу было там удобно.
— Скучно, пожарище, — пожаловался Любомир и улыбнулся по-волчьи.
— В подвальчике, небось, веселее было, — хмыкнула Огня, делая глоток и морщась. — Крепкая слишком, пх… Не буду.
— Да хоть бы и в подвальчике, — душегуб потянулся к баночке оливок, что стояли на ступеньках, достал одну, ловко в рот бросил. — Зоряна Ростиславовна, знаешь ли, скучать не даёт. То за огнетушитель хватаешься, то за занавесочку, то ловишь её, блаженную.
— И всё равно на тебя не смотрит, — зевнула Решетовская и глазами на воеводу стрельнула хитро.
Любомир виду не подал, рукой махнул вальяжно. Мол, сдалось мне такое счастье — ученая ведьма с полной головой гусей.
— А я чуть, было, не подумала, что тебе Есенька приглянулась, — протянула душегубка ещё хитрее и пальцами в свою банку оливок нырнула. Повернулась к молчащему наставнику, на внимательный прищур наткнулась, засмеялась, пояснила охотно:
— Больно часто, друг мой любезный, ты от неё гостинцы мне носишь. А третьего дня в лавке, где сердолик Зоре брали, шпильку в волосы купил, с гранатом. Она гранаты любит, красиво в красных волосах отливают. А…