— Когда ж вы вырасти успеваете, изжоги проклятые? — задумчиво протянул Громыка и откинулся на перилах, руку под голову подложив. Ладонью бороду короткую почесал и вздохнул.
Решетовская снова рассмеялась, оливку в рот бросила. Промахнулась, скривилась, ещё одну взяла.
— Так которая, Любомир Волкович? Младше, старше? Понятнее, загадочнее? Наша, учёная? — со смешком перечисляла Огня, наблюдая, как высокие скулы воеводы чуть заметно розовеют.
— Пусти свинью за стол — она и на стол копыта положит, — проворчал Громыка, с закрытыми глазами со ступеньки подхватил здоровенную пивную кружку медовухи, глоток сделал. — Вас с Елисеем никто не трогал, помнится, вот и ты не трожь.
Решетовская почувствовала, как у неё закололи руки. Вот она — возможность проверить любимого наставника. Да будь трижды прокляты такие возможности! Хорошо, что у Любомира глаза закрыты, и он не видит, какой деревянной стала её улыбка.
— И долго не трогали? — уточнила она как можно беззаботнее.
— Дак вообще не трогали, — дёрнул плечом душегуб, радый, что тему его девиц Огняна оставила. — Все и поняли-то, что он к тебе неровно дышит, аккурат перед войной, когда ты на занятии в беспамятство рухнула.
— А ты? — ненавидя себя, спросила Огняна.
— Что — я?
— Ты когда понял? — и во рту у неё стало вязко, как от орехового Ясиного варенья.
— Сразу, — пожал плечами Любомир, и сердце Огняны ухнуло куда-то на каменную лестницу под ноги наставнику. — Я ж его поболее твоего знаю. Ни одного юнца прежде отдельно ото всех, да ещё ночью, Елисей Иванович не водил охотиться. Видать, задела ты его, когда по приезде вместе со всеми здороваться не пошла.
Она сразу поняла, о чём говорит наставник — за три месяца до начала войны Елисей приехал из столицы, и Огняна единственная из юнок к нему не помчалась. Ей было семнадцать. Семнадцать!
— По приезде, — Огня улыбалась, дура дурой, и сдержалась, дабы не броситься и обнять наставника. Ну как можно было усомниться, хоть на маковое зерно усомниться в Любомире Волковиче? Она никогда ему не скажет, что проверяла. Ни за что. И сама забудет этот день.
— Ты бы видела, пожарище, как он тебя глазами искал! — фыркнул Громыка. И захохотал вдруг:
— Девчонки на него вешаются, что тыквы на плетень, будто и забыли, как орать может, а одна, да самая справная, взяла и не подошла.
Решетовская спрыгнула с подоконника, не упала, по ступенькам дробно пробежалась, чтобы у головы наставника оказаться. Глазами сверкнула довольная.
— Спать идём, — сказала строго, а улыбка так и рвалась, неудержимая.
— Упаси меня, боги, в кого-нибудь влюбиться и выглядеть в точности как ты, — покачал головой Громыка и спрыгнул с перил.
Решетовская плечами весело пожала, объяснять, что это ему и верности его так радуется, не стала. Знал бы славный воевода, какой камень она с сердца уронила! Побольше могильной плиты, что в коридоре стоит и гирляндой разноцветной мигает. Да только он и не понял бы, поди, — Любомир легко живет, гадостей в душу не тащит. С девицы на девицу, что птичка перелётная порхает, трудностям да горестям как родным радуется.
— А раз так, Любомир свет Волкович, тогда обеих девиц трогать не смей, — решила его беду Огня и сверкнула глазами лихо. — Есения — душегубка. А Зорю я тебе в обиду не дам.
Громыка, пивший из кружки медовуху, возмущенно булькнул.
— Я ни одну девицу в жизни своей не обидел! — завопил он.
— Всё равно не дам, — пропела Решетовская и, подхватив его банку с оливками, ушла в каземат спать.
Впрочем, поспать ей не дали. Только Огня наконец-то перестала просыпаться от каких-то невнятных, муторных кошмаров и уснула глубоко и покойно, как ухо спящей душегубки обожгло чьё-то горячее дыхание.
— Огняна, проснись. Тихо, не пугай девок.
— Елисей? — спросила она сквозь сон, с трудом разлепив глаза.
— Агась. Шиш тебе, — фыркнул над ухом Любомир Волкович. — Вставай, дело есть.
Огня попробовала пошевелиться и с удивлением обнаружила, что не привязана. Соскользнула на пол, заглянула за плечо наставника — Зоря с Ясей сопели вполне себе мирно. Решетовская, спавшая по обыкновению в одной льняной рубахе, поёжилась в неприятном холоде плохо отапливаемого каземата, кивком головы спросила бывшего наставника, чего это ему вздумалось будить её посреди ночи.
Любомир заговорщицки сверкнул зубами в улыбке и мотнул головой в сторону своего каземата, где горел свет. Душегубка, сдержав тяжёлый вздох, сунула ноги в теплые тапочки и последовала за бесшумным воеводой. В каземате, переступив коробки от пиццы, без спросу взяла валявшуюся в углу куртку Громыки, нырнула в неё как в палатку и, щурясь от яркого света, подошла прямо под бессовестную рожу наставника. Уставилась осуждающе.