— Только попробуй сказать что-то неважное, — предупредила она.
— Ваша Марина — мавка, — тихонько пропел Любомир. Выглядел он до чертей довольным собой.
— В смысле? — зевнула Огня.
— На коромысле. У неё линзы на глазах. Пластинки такие, цвет глаз менять, — занудно пояснил воевода.
— Да помню я, — недовольно мотнула головой душегубка, снова отчаянно зевая. — Есения от них рыдала, что от лука. Но и ненаши носят.
При упоминании рыжей полумавки Любомир на секунду уронил самодовольное выражение лица, но сдержался, с настроя не сбился. За год до войны, пока Елисей пропадал в столице, наставник Любомир Волкович как раз готовил лучших из юнцов к работе у ненашей. И душегубы, кто разную нечисть в крови имел, должны были уметь прятать глаза за линзами, ибо у всех без исключения мавок, водяниц, лешачих и большинства их потомков были нереального цвета глаза и волосы.
— Носят, — кивнул Громыка, так и не выйдя из образа наставника. — Только для того, чтобы карий цвет, скажем, на синий исправить, а не жёлтый — на чёрный.
— Жёлтый? — у Огняны распахнулись сонные глаза.
— Совершенно точно, — с наслаждением произнёс воевода и пятерню в короткие волосы запустил. — Линза сползла. Совсем чуть-чуть, но я заметил.
— Врождённый порок? — предположила Огня невсерьёз, потирая друг о друга замёрзшие ноги. Она, конечно, и к жару привыкла, и к холоду, но спросонок хотелось тепла и покоя.
— Я тебя сейчас укушу, — пообещал Громыка ласково.
Огне было холодно, и очень хотелось спать, и почему-то не верилось, что Любомир смог в считанные дни выследить лазутчика после того, как Мир всех триста раз перепроверил, а Ляк с Ежом обнюхали. Об этом она не преминула сообщить наставнику.
— Дык ни птичка наша, ни прочая нечисть ей в глазки небось не смотрела, — почесал бороду наставник и прищурился совсем уж хитро, в карман полез. — И колечка витого у неё в косметичке не искала. А без колечка мавки, как и обращённые черти, пахнут людьми.
Из кармана Любомир вынул волшебное витое колечко — две серебряные проволочки, виточки, узелок. Решетовская мигом перестала щуриться, морщиться и мёрзнуть.
— Ты это посреди ночи с ней?.. — спросила оторопевшая Огняна, а потом одёрнула сама себя:
— Родные боги, кого я спрашиваю.
— Она на работу ушла, но скоро будет, — яростно шептал вошедший в раж Любомир Волкович. — Пошли в засаду на красотку, а?
— Любомир! — радостно воскликнула Огняна, роняя с плеч куртку и сияя на наставника совершенно дикими глазами.
— Вы когда-нибудь затыкаетесь и когда-нибудь спите, душегубы проклятые? — зарычала из соседнего каземата Лешак. — Если завтра я не высплюсь…
— Да-да, вишенка, мы это уже проходили, — тихо пробубнил под нос Любомир Волкович. — Иди одевайся, пожарище. Только не шуми, ради Сварога. А то она ж завтра в моё отсутствие всю печень тебе выест.
— И твоим языком закушу, — ответили из соседнего каземата.
— Если учесть, что стены здесь до чёртиков глушат звуки, то у неё изумительный слух, — поведал ведьмак беззвучно смеющейся Огне. — Как ты с ней живёшь?
…Привязанная к стулу Марина смотрела на душегубов жёлтыми усталыми глазами и молчала. В её комнате на стенах всё ещё топорщился клочьями оплывший в пожаре пластик, и порядка с того дня, казалось, не прибавилось: шторы висели, прицепленные лишь одним углом, и всей своей пыльной массой лежали на полу и диване. Простыни на кровати были скомканы, будто на них больной горячкой метался, на полу — обуви и носков без счёту, и ни одной пары. По-хорошему, нужно было втащить мавку в пустой каземат, где стены уберегут, вздумай их пленница кричать, но не сложилось. Движение в квартире началось в четыре утра — Даяна без объявления войны загрохотала тарелками и двинулась на кухню. Огняна с Любомиром едва успели впихнуть бесчувственную Марину в её собственную комнату и запереть дверь.
— Ну-ка, Огняна Елизаровна, каким пыткам тебя научили в плену? — бодро спросил Громыка, закидывая ногу на ногу на своём стуле. — Мне кажется, пора поведать о том твоей соседушке, да покрасочнее, покрасочнее.
Марина зыркнула на него пренебрежительно, стоящая у балконной двери Огня не ответила. Ей ужасно, чудовищно не нравилось что-то, чему определения она не находила. Она бездумно бродила глазами по облезлой обгорелой комнате и пыталась, как та Полянская, выудить из пустоты нечто, что было упорно от неё сокрыто. Волшбы бы ей сейчас — глядишь, и поймала бы.