— Хотя ты права, — согласился воевода с молчащей Огней. — Чего нам-то пачкаться? Ещё соседи ментам настучат. Предлагаю её сразу к Елисею Ивановичу. Древляне такие орешки щелкают на раз. А уж за твоё отравление Елисей ей и вовсе голову с плеч снесёт.
— Бросай стращать, душегуб, — вздохнула мавка. Говор её сразу стал волшебным. — Я не враг.
— Агась, — кивнул тот, — лепший друг.
Марина перевела жутковатые жёлтые глаза с ведьмака на ведьму и обратно. Огняна бровь выгнула, глянула остро, всем душегубским нутром западню чувствуя.
— Как знать, сокол ясный, — прощебетала мавка. — По меньшей мере, можешь поклониться мне в ножки за свою подружку. Я ей трижды жизнь уберегла.
Решетовская отлепилась от подоконника, вразвалочку подошла к привязанной мавке, наклонилась, дабы лицом к лицу с ней оказаться. В глаза жёлтые посмотрела насмешливо.
— Когда и зачем? — спросила она угрожающе нежно.
Громыка тон оценил и впечатлился. Марина, или как там было её настоящее мавочье имя, вздохнула, плечами повела — связана она была жутко неудобно, Любомир Волкович старался.
— Когда вас древляне травили, — начала перечислять она нехотя. — Когда тебе антибиотики дали…
Решетовская выразительно подняла бровь.
— Тогда Соколовичу подсунули твои бумаги и пару берёст. Ну, что ты душегубка Елисея Ивановича, дабы он заподозрил неладное и примчался, — пояснила Марина с надменным вздохом. — Ну и Женя.
— Что Женя? — резко спросила Огняна.
Мавка желтыми цепкими глазами на Огню посмотрела, прищурилась чуть заметно, на одну сторону улыбнулась как-то невнятно.
— Я бы тебе в той драке не помогла ничем. А он мог, я его и подговорила вмешаться. Но вышло по-дурацки. С ненашами невозможно работать, жутко хилые.
Решетовская распрямилась, непонимающему Любомиру в глаза посмотрела. Пальцем большим круг описала, что у душегубов означало «потом объясню». На пленницу их глянула остро, потребовала:
— Зачем?
Марина глаза показательно отвела.
— Зачем?! — рявкнула Огняна, и мавка повернулась к ней резко, злобно. Подбородком вверх дёрнула.
— Кто прислал? Отвечай! — снова потребовала Огняна.
Марина ухмылялась, молчала. Лесные страху пред волшебными не имут. Лесные всюду пуще болотного газа просачиваются, и не каждый ведьмак их поймать может, когда они в лесу своём растворяются.
В лесу.
У Огняны забилось сердце. В лесу. Ей только-только минуло пятнадцать.
Ей минуло пятнадцать, она рыдала в чаще из-за проваленных испытаний, и Елисей… Огняна выровнялась, к дверям балконным метнулась, остановилась. У огня, пылающего круг его стрелы, было отчётливо лиловый оттенок.
И это мог видеть любой лесной. Не ведьмак, не полукровка — никто бы не подобрался к Елисею так близко незамеченным. Только лесной. Кошма. Пуг. Любая мавка, любая кикимора, любой леший. Те, кто от дерева, от травы и дымки ночной неотличимы.
— Радость моя, тебе какой пальчик сломать? — спросил Любомир нежно, и Огняна отмерла, вспомнив, где находится. Мавка в ответ пошевелила всеми десятью — выбирай, мол, не стесняйся.
— О как, — довольно хмыкнул Громыка. — Чем дальше в лес, тем злее волки. Ты нас за дураков держишь?
— Дураки и есть, — ухмыльнулась горделиво Марина. — И ваш Соколович там же. Ему пару раз грудь под нос сунь, да ещё при зазнобе его, так он как от огня шарахаться от тебя будет, и ни черта не заметит.
— Хорош тянуть семаргла за хвост, — Огня снова склонилась к пленнице. — Кто прислал? Говори, хуже будет. Ну!
Марина молчала показательно. Она будто вызов бросала — давай, угадай. Я знаю больше, нежели говорю. Огняна за спину Марине зашла, на Любомира задумчивого глянула, руками капкан изобразила. Громыка кивнул согласно, рукой на мавку показал, рукой показал — сделаем, как она хочет. Авось, поймём.
— Елисей разберётся, — закончил эту совершенно бессмысленную сцену Любомир. — Здесь её пытать нельзя, и эта дрянюшка прекрасно всё понимает. Со мной пойдёшь, душа моя.
«В погребе посидишь», — подумал он, но говорить о том не стал. Мавку в невесть откуда взявшиеся наручники заковал и увёл, а Огняна осталась. Думать о том, что всё прошло как-то слишком гладко. И Марина попалась легко так, вовремя. Когда всё без кочек идёт — обыкновенно плохо заканчивается.
У Владимиры был чудный, совершенно особенный погреб. Елисей, когда для неё терем подле своего ставить велел, по погребу особые указания дал. Побывав пару раз под бомбежкой на ненашинских войнах в их непригодных подвалах, вынув из-под обломков детей и женщин, он позаботился о том, чтобы в погребе Владимире с Сейкой и спрятаться прямо из светлиц сподручно было, и жить в случае чего можно, и врага запереть без возможности выбраться вышло. У него самого был не хуже, но те хоромы уже седьмицу как занимал трезвый и оттого шибко злобливый Шкет. Стоит признаться — занимал добровольно. Елисей Иванович как-то сумел растолковать беспутной нечисти, что для Ясеньки с Зоренькой так сейчас лучше будет.