Любомир Волкович в ночной тьме повесил на двери Володиного погреба тяжелый замок, прошептал заговор. Подумал и нашептал ещё один — вдруг подруги из лесу мавку выручать ринутся. Прислушался. Не поворачиваясь, поднял голову и улыбнулся.
— Опусти меч, подберёзовик. Свои. Но молодец, близко подошла.
И обернулся.
Есения опустила меч, сплюнула, вздохнула. В свете тусклых предрассветных звёзд, в длинном ладном кожухе, вдоль которого косы змеились, да с мечом наизготовку выглядела она и грозно, и красиво — Любомир улыбнулся, залюбовавшись. Он любил красивых девиц, но сильных уважал много больше. Есения же была поистине хороша во всем.
— Зачем так пугать? — пожаловалась она, вгоняя клинок в ножны. Мотнула туго заплетёнными красно-рыжими косами. — Я ж чуть вам горло не перерезала.
— Взаимно, нечисть лесная, взаимно, — подмигнул он, засмеялся, за плечи обнял полумавку и повёл обратно к терему Елисея. Подумал — а Зоряна Ростиславовна бы ему уже наставление прочитала, жизни бы поучила да гадость какую сказала.
— Айда, рыжая.
За собой полумавку потянул и решил для себя — верно всё. Душегубы с душегубами быть должны. Другой у них мир, отдельный, особый. И хоть чужих этот мир и принимает со всей широтой своей души, да вот сами чужие в нём приживаются редко. Не знают, не понимают, свои правила навязать пытаются. Душегубы же никому ничего не навязывают. Не доказывают, жить взрослых людей не учат. Живут так, как испокон веков жили, и им хорошо в этом отдельном мире — прямом, честном, очень надёжном, очень жестоком. Потому и женятся душегубы, да и многие дружинные, обыкновенно на своих. Свой — поймёт. А понимание много значит.
До того, как Елисей Иванович осенью нашел Любомира Волковича, Громыка думать не думал о том, чтобы выбрать какую-то одну девицу и попробовать с ней если не на рушник свадебный ступить, то хотя бы побыть вместе дольше пары дней и серьёзнее, нежели только на простынях. С самой победы, так и не узнав о судьбе Огняны, он был в глубоком внедрении у тех, кого хотел бы больше никогда не видеть — у тех, с кем два года воевал. И вот когда Елисей его вынул, а Громыка товарища выслушал, в глаза его шальные поглядел, тогда и впервые подумал — что-то мимо него в жизни проходит. Пятый десяток разменял, а вот такого, как мальчишка этот яростный, не прожил, не прочувствовал.
А позже, завалившись по обыкновению перед рассветом в белый терем Глинских, смотрел на полуживую Есению, мавками загнанную, и думал — хороша. А как к летавицам съездили, поняла — до чертей хороша. Не как все, по-своему как-то, особо. Тонкая, да крепкая, глазами зелёными метнёт — яблоки с веток сыпятся. Умна каким-то своим разумом, как бритва острым. В бою собрана, смертоносна, как и полагается дочери двух истовых кровей, древлянской да мавочьей. Смела до дрожи — его всё ещё восхищало, что она против Елисея меч выставила, когда он со стоянки бросился прочь Огняну, будто бы погибшую, искать. Громыка бы, пожалуй, и не рискнул. Со спины бы княжича буйного перехватил, да помощников кликнул, а эта…
Любомир всё ещё не был уверен, чего точно он от Есении хочет. Она и младше его едва ли не на четверть века, и душегубка — ради забавы не тронь, обижать не смей. Подходи, только если до венцов дойти собираешься. А собирается ли он — Громыка пока не знал. Его, наставника, славного воеводу и хитрого лазутчика, и так и все эти мысли пугали до ночниц.
Есеня шла с ним рядом, плечами под рукой его не дрожала, молча загребала сапогами снег и о мыслях воеводы не ведала. Поглядывала искоса, на взгляды его внимательные и хмурилась, и уголками губ дёргала. Тонкий подол её домашнего сарафана промок насквозь, но до терема оставалось несколько шагов по утоптанному дворищу, и Любомир не стал уже ничего говорить, только недовольно скривился — нашла время платья носить, по снегу рыхлому да глубокому.
— Где наш светлый княжич? — спросил Любомир Волкович, руки с плеча душегубки не убирая и беспечно накрутив на палец почти живые её локоны.
Марина свои космы и подрезала, и красками ненашинскими в солому почти превратила — не узнать роскошных мавочьих кудрей, не заподозрить. А Есения гордость и красу свою берегла, пусть и досталась она от племени лесного, что отреклось от неё и убить нынче грозится. Гребнями ясеневыми волосы что ни вечер чесала, любистком полоскала. От рыжих кудряшек и сейчас едва слышно любистком пахло. Сёстры-Громыки говорили: любисток — чтобы молодцы любили. Душегуб смеялся тогда, говорил — не за то любят, голубушки. А теперь вот думал — может, зря смеялся?