— Елисей Иванович уехал, — отбила вышколенно душегубка, всё-таки убирая руку наставника с плеча. — С кем — не сказал, куда — не поведал. Обещался быть к обеду.
— А птичка? — уточнил Громыка, повертев перед собой отвергнутую руку, будто выискивая в ней изъян, смутивший Есению.
— Кто? — удивилась она.
О способностях Соколовича душегубке-полумавке не сообщили — не было в том нужды — хотя тайну, в общем, и не блюли особо.
— Мирослав Игоревич, — пояснил Любомир и глянул на едва светящиеся два окошка в терему Глинских.
— Отсыпается. Мой черёд караул нести, — пожала плечами ведьма.
— И ты его не разбудила, уходя? — голос воеводы затвердел. — Сорок отжиманий тебе, пигалица.
Есения от удивления остановилась и подняла обиженные малахитовые глаза на Громыку.
— За что это? — спросила она возмущенно.
— А когда бы я тебя, душа моя, отвлекал нынче от терема своей вознёй у погреба, а в терему спящего Мирослава Игоревича в тот час прирезали? — Любомир покачал головой.— Плохо, рыжик-подосиновик.
— Плохо, Любомир Волкович, — раздалось с крыльца.
Соколович, ничуть не сонный, вышел из тени дома, стал, руки на пояс положив.
— Плохо ты обо мне думаешь.
Громыка оскалился радостно:
— Мирослав Игоревич! Пошли, чё покажу! Честное душегубское, ты такого ещё не видал.
Вот только подарочка Любомировского Мирослав так и не увидел: к их приходу двери в погреб Владимиры стояли запертые, только волшбы на них не было и Марины за ними не было.
Глава 26. Меч
К обеду следующего дня, последнего перед ночью на Коляду, на пороге библиотеки в высоком белом терему Глинских появился серый от усталости Елисей Иванович. У его ноги стоял дряхлый, но шустрый леший Пуг, крутил похожим на сучок носом, блаженно втягивал воздух и довольно кряхтел — прежде почти нежилой, пыльный терем кипел и бурлил жизнью, и нездоровый дух заброшенного дома покинул прогретые людским теплом стены.
Мирослав, по обыкновению невозмутимый, одетый в давно забытую душегубскую кольчугу, сидел на месте Елисея за столом, споро рисуя последнюю уже карту с одному ему понятными пометками. Самобранка, осторожно ластясь к перевёртышу одним уголком, другим подавала Соколовичу разноцветные карандаши, которые обнаружились в вещах Громыки. Он то и дело тащил в волшебный мир вещи ненашей, и принадлежности для письма нравились воеводе не меньше коллекционного оружия.
Сам Любомир Волкович грохотал ботинками по лестнице к светлицам второго этажа и обратно, и орал на весь терем:
— Где мои сапоги? Где мои сапоги, я вас спрашиваю?! Шкет!!! Башку снесу!
Искрящийся счастливый Шкет мчался по воздуху, переливаясь разноцветной шерстью. На шее его повязан был передник, что в полёте сбился на спину и теперь летел следом за барабашкой точно плащ. В когтистых лапах Шкет держал большую хлебную лопату с сырым праздничным пирогом, норовящим соскользнуть кому-нибудь на голову или на один из расставленных по дому вещмешков, и причитал:
— Ну дружочек, ну пирожочек, потерпи, милёночек, потерпи, котёночек! Краса рыжая, открывай печечку, открывай, милая, открыва-а-а-ай!!!
Есения, расположившаяся в своей светлице, той самой, где Елисей с Любомиром однажды приводили её в чувство и откуда топилась печь, не прекращая читать долгий сложный заговор над грудой сваленного на кровати оружия, не глядя рогачом сдвинула заслонку. Пирог нырнул в печь вместе с лопатой, следом нечаянно нырнул Шкет. Послышался вой, писк, и из печки вылетел чуть дымящийся барабашка. Взвизгнул, вернулся в печь за начавшей дымиться лопатой, вылетел с ещё большим визгом. Был схвачен Есенией за шкирку.
— Если я из-за тебя ещё раз собьюсь с заговора, защекочу до смерти, — грозно пообещала полумавка.
Шкет сложил лапы на груди и показал рыжей язык.
— Собьёсся, собьёсся, милая! Только не из-за меня! Голубь ваш прилетел, встречать беги.
— А они недурственно без тебя-то, соколик, справляются, — хмыкнул Пуг Елисею.
— Что я был бы за командир, когда бы не справлялись! — пожал плечами Елисей и кивнул побратиму, что первым его заметил и первым встал навстречу. Морщинки у глаз Мирослава улыбку обозначили.
— Сей!
— Еисей!
Из-под самобранки выкатились Сейка и Светозара, испачканные по самые уши клюквенным вареньем. У младшего Елисея в руках был бублик, у Светозары — зелёный карандаш, который до этого тщетно искал Мирослав. Пока дети мчались обнимать сапоги княжича, Соколович ловко выхватил у девочки карандаш и спрятал в рукав, от греха подальше.