— Пуг, это — Мирослав Игоревич, — представил лешему Соколовича. — Его как меня слушать.
— Понял-понял, — каркнул леший. Сгрёб со стола две бутылочки с противоядием, из-под лавки выудил зонтик, не иначе как Любомиром оставленный, и тихонько в сени поковылял.
Елисей взглядом его проводил, к Мирославу голову повернул.
— Меч беру и выходим.
Соколович кивнул, карту со стола взял, сложил бережно, за пазуху сунул. Кольчугу скинул, куртку кожаную с лавки взял.
— А я? — спросила Есения, когда Елисей уже на середине лестницы был.
— А мы — ждать, рыженькая, ждать, — радостно вскинулся Любомир Волкович. — Хочешь, песни орать будем? Я такую гитарку привёз!
Остановившийся, было, Елисей, Есении с лестницы кивнул — остаешься с Любомиром. Полумавка с одного наставника на другого взгляд перевела, улыбнулась не то смущенно, не то как-то невесело — и не разобрать.
— А ещё у меня есть всякая снедь ненашинская, — объявил Громыка и погладил самобранку. — Радость моя, будь добра, подай, а?
— Без Елисея не буду! — запротестовала скатерть, но Любомир чувствительно прижал уголочек.
— Соколовича ты слушаешься, — прошептал он угрожающе.
— Он локти на стол не ставит! — выпалила самобранка и порозовела отдельными ниточками.
— Ну сожгу же, — ласково пообещал Громыка. — А того лучше — вино на тебя пролью, вовек не отстираешь!
— Пусти углы, гад ползучий! Сделаю, сделаю. Но только ради Есенюшки!
Любомир Волкович захохотал, покрасневшей душегубке подмигнул залихватски и за гитарой утопал.
В заросшей глубине сумеречного зимнего парка, едва припорошенного снегом, между стволами старых лип и унылыми безлистыми кустами, прямо на забеленной снегом земле лежал широкий тканый рушник. Вышит он был двумя Великими Деревами с птицами яркими на них — на долгую и счастливую жизнь, листьями дубовыми — на достаток, да цветами пригожими — на радость. На рушнике лежали венцы: тонкие, золотые, не сказать простые, да — старинные. У рушника, у длинного его края, стояла Василиса. Простоволосая, в тяжёлых, алых волхвовских одеждах, сплошь расшитых серебром, она держала в чистых ладонях высокое лиловое пламя и не отрываясь, ровно и торжественно смотрела на двух душегубов, что шли к ней по прелой опавшей листве, едва присыпанной крупицами снега.
Елисей и Огняна, в кольчугах, подпоясанные мечами, с волосами, заплетенными в особые косы, были оба сосредоточены и собраны, будто не к венцу шли, а на сечу ратную. Только за десяток шагов до Василисы сбавили шаг, остановились почти, друг на друга поглядели и улыбнулись так, что насыщенно-лиловым осветились их замёрзшие ладони: у Елисея — сильнее, у Огни — едва заметно, хотя без волшбы не могло быть видным вовсе. Василиса кивнула, будто одобряя то, что увидела. Налетевший ветер поднял крупинки снега, в лиловое пламя в руках волхвы бросил, волосы её с проседью разметал. Елисей и Огняна дошли, в пояс Василисе поклонились, выровнялись гордо, ответного кивка дождались. Елисей из ножен меч вынул, правой рукой по правый короткий край рушника воткнул. Огняна следом свой левой рукой по левый край в землю прелую вогнала. И на четверть мига взглядом на нем задержалась.
Это был свадебный подарок Елисея, и лучший подарок, какой славная душегубка и вовсе в своей жизни получала. Когда полчаса назад, припарковавшись у входа в парк, Глинский положил на колени Огне сверток, она, в общем, сразу поняла, что то клинок будет. Негоже душегубке без оружия к венцам идти, не по чину. Рушник она может сама не вышивать, венец материн не иметь — не велика беда, в вот без меча идти — бесчестье. Но, откинув чёрный бархат, что клинок берёг, Огняна замерла, дышать забыв — меч был воеводским.
— Елисей… — выдохнула она, от блеска металла оторваться не в силах.
Чтобы стать воеводой, готовому к тому воину требовалось не много — решение дружины али согласие двух старших воевод, что в звании не менее десяти лет пробыли. Решение дружины у неё было — Огняна Елизаровна, по смерти одного воеводы и ранению второго, приказы раздавала, которых слушались, и в бой людей вела, и побеждала с ними. Да и Любомир Волкович ей своё согласие давал вполне определённо. Теперь же Елисей давал ей второе согласие, а к нему — полноправное звание и право при возможности возглавить любую дружину. Вот только сделай это для неё кто-нибудь другой, Огняна не была бы и вполовину так счастлива. Потому как новый воеводский меч, лежащий на её коленях, означал куда более важную вещь — признание Елисея.
Елисей Иванович Глинский учил юнку Огняну Решетовскую с двенадцати лет. Он всегда ставил ей задачи выше, нежели она могла преодолеть, и Огняна привыкла, что Елисей Иванович всегда был сильнее, умнее, искушённее. Дотянуться до него было невозможно по определению. У плеча его стать, если позволит, — да. С ним быть — да. Быть ему ровней — едва ли.