И дело было даже не в том, что Глинский княжеского рода — его происхождение если и стояло между ними, тот лишь в сомнениях Огни, которым перед венцами места уже не осталось. Душегубы к праву рождения равнодушны: и княжич будет подчиняться сыну простого ведьмака, когда тот над ним воеводит. Только слава твоя решает, как тебя братство душегубское принимает. Верность, отвага, честность, сила и смекалка для них важнее сотен твоих предков. У Огняны всего этого было вдоволь, но ей все казалось, что Елисей того не замечал. А когда и замечал, то внимания на то не обращал.
Но воеводский меч слева от неё ловил отблески лилового пламени, и этот меч дал ей Елисей. Она шла с ним к венцам равной. Стало быть, видел. Стало быть — всё о ней знал. Быть может, это ей, Огняне, дочери презираемых родителей, доблесть воинская была важна как воздух. Елисей же и вправду любил ее и в славе, и в бесчестии, и в кольчуге, и в джинсах, и правую, и виноватую.
Василиса развела руки в стороны, и на каждой осталось по два лиловых огня, чуть поменьше первого. Она повернула ладони, будто воду выливая, и огоньки послушно стекли на землю напротив душегубов, на земле сырой в красивое пламя собрались каждый, запылали-заискрились. Елисей с Огняной на рушник одной ногой стали, одно колено преклонили, головы подняли. Василиса наклонилась, с рушника взяла первый венец, тот, что толще был.
— Венцом счастливых предков твоих венчаю тебя, Елисей, Огняне мужем верным и праведным. На благо, на свет и правду.
Золотой венец опустился на светлые волосы княжича, и Елисей не удержался — чуть повернул голову на серьёзную, взволнованную Огняну. И улыбкой озарился, когда оказалось, что она тоже на него смотрит вопреки обычаю, светло смотрит.
— Венцом счастливых княжон Глинских венчаю тебя, Огняна, Елисею женою верной и праведной. На благо, на свет и правду.
Пришла пора Огняны ловить взгляд Елисея — счастливый, торжествующий. Тяжёлый венец на косы душегубские лег, холодным металлом лба её коснулся, волной прохладно-нежной до самого сердца омыл. Видать, и вправду были счастливы с мужьями княжны Глинские, что венцом тем её благословили. Благословили и в род приняли.
Решетовская, отныне — Глинская, как полагалось, глаза на огонь перевела, а улыбку сдержать уже не сумела. Вслед за взмахнувшей рукой Василисы поднялась, кольцо серебряное, в горне выкованное, в ручье остуженное, из рук её приняла, на палец надела, ладонь ту к сердцу прижала и поклонилась. Подумала — у нее в жизни колец не было. Только сердоликовое, то, что для стрельбы из лука предназначалось, пальцы беречь. Но то ведь не в счёт, правда? Не украшение ведь. Это первое. Первое!
— По кругу Солнце вечно ходит, по кругу вечно тебе, Огняна, Елисеевой быть, — сказала Василиса.
Она и так Елисеева, почти девять лет как Елисеева. С того дня, как конь его перед ней стал, копытами землю ударив, как княжич светлый перед ней спешился, за руку злонамеренную ухватил и руку ту более не отпускал.
Василиса другой рукой велела Елисею подняться. Второе кольцо ему передала, и Елисей его надел и руку к груди прижал, кланяясь. Полгода назад ещё знал княжич — никогда обручальное кольцо на палец его надето не будет, потому как умерла та одна, с которой он мог и хотел быть. Теперь же серебро холодное на руке, а Огняна рядом: в глазах — звёзды, в улыбке — обещание.
— По кругу Солнце вечно ходит, по кругу вечно тебе, Елисей, Огняниным быть.
Елисей глаза прикрыл: вечность — она разная по длине случается. Знать бы сейчас уже, какая именно им с Огняной достанется. Хорошо бы, не вдали от неё смерть через два дня принять, хорошо бы эту девицу, годами и кровью завоеванную, долгие годы рядом видеть, до смерти нескорой. Хорошо бы.
Два лиловых огонька, очертив новобрачных, по рушнику, ни следа не оставив, покатились, остановились, воедино слились, полыхнули едва ли не в пояс высотой. Тот костёр предстояло Огняне с Елисеем перепрыгнуть, и впервые за весь обряд душегубку разобрал страх. А как она, волшбы лишённая, не сможет? А как, неловкая, венец уронит? Что же ей потом, весь век с Елисеем без счастья прожить?
Но горячая ладонь сжала её руку, и Огня пошла следом за своим мужем, как прежде шла за наставником — ничего не смея страшиться. Будто его волшба перетекала в неё из мужской руки, и грела, и вела, и силу давала.
Шаг — толчок — прыжок. Пальцы до боли сжать, но не выпустить друг друга. Языки огня лиловые, мягкие, обжигают так, что света белого не видишь, и два выхода у тебя — разжать ладонь и увернуться от огня, али держать сплетение рук и найти в том своё спасение. Они — оба — выбрали второе. Не сомневаясь, не дрогнув ни единой жилой в намертво спаянных руках.