Лиловое пламя растеклось по земле, к сапогам душегубским подкатилось, не обжигая, ноги обхватило, станы, руки сплетённые, головы гордые — и не растаяло, а будто вобралось в новобрачных, благословляя. Обряд завершился.
Только сейчас Огняна посмела улыбнуться в полную силу, засмеяться громко и свободно, да к Елисею на шею броситься.
— Я люблю тебя, — выдохнула она со счастливым смехом. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя, Елисей!
Он слышал. Дышал через какую-то внезапную боль в груди, к себе душегубку свою прижимал и слова сказать не мог. Он не ждал уже от неё этих слов — ему довольно было и того, что она согласилась, и с ним к венцам пошла, и что пламя лиловое напротив её колена горело ничуть не слабее того, что было напротив него. Но это же Огняна, дикая, как лесная мавка, она никогда бы, она ни за что бы. Но чёрные глаза полыхали ему всем восторгом и любовью всех миров на свете, и тонкие губы без конца твердили — люблю, люблю, люблю.
Василиса сняла алую волхвовскую накидку, в воздухе растворила. Волосы в косу одним движением ладони сплела. К новобрачным подошла.
— Светлого пути вам, дети, — улыбнулась тепло. — Я благословляю вас.
Елисей с Огняной, с трудом друг от друга оторвавшись, головы в благодарности склонили.
— Я провожу вас, — сказал Елисей, но Василиса, с укором на ведьмака поглядев, головой покачала.
— Не беспокойся о том.
И ушла, на прощание сжав ладонь Огняны, что ведьма безотчётно к ней протянула.
— У нас есть ещё немного времени, — проговорил Елисей, убирая волосы с лица Огняны и целуя её в висок. — Чего ты хочешь?
— Чтобы ты живым вернулся, — ответила она вдруг, — и больше ничего.
— Вернусь, — очень серьёзно пообещал Елисей.
Они вернули мечи в ножны, венцы в рушник завязали, на заднее сидение машины положили, и долго, истово целовались, прежде чем самим сесть внутрь. Так никуда и не поехали, и всё короткое время, что у них оставалось, просидели без света, то целуясь, то разговаривая, то смеясь, то перешёптываясь. Елисей, конечно же, обещал вернуться, но оба понимали: может статься, эти полчаса — последние в их жизни.
Глава 27. Мутабор
Высокий молодец в полицейской форме впихнул Полянскую в крохотную комнату с огромным столом, снял с ведьмы наручники и ушел. И вот уже, считай, час Яся изучала карты на стене полицейского участка да паутину по углам и выглядывала в приоткрытую дверь, любуясь жутковатым коридором. Коридор топорщился распахнутыми дверьми, сверкал идеально чистым полом и темнел жирной пылью на потолке. Было и гулко, и тихо, а еще — холодно и страшно до зеленых чертей. И смеяться, Ясне все время хотелось смеяться. Полянская схватилась руками за косы — всё-таки она вдохнула слишком много волшебного порошка. Кажется, это у ненаших называется передоз. Яся моргнула — и грязно-серая стенка расплылась перед глазами. Прищурилась — стенка вернулась, раскрасилась очень четкими трещинками и разводами. Полянская вытянула руку — пальцы дрожат, как заяц перед волком. А вот голова — голова ясная! Соображает хорошо, помнит четко, не кружится! Интересно, это голова или это… разум? Сознание! Что за слово такое, в самом деле? Нет его, сознания. Есть яснознание. У Ясны есть яснознание — красиво звучит. У Ясны есть теперь яснознание только когда имеется волшебный порошок — паршиво звучит. Поводок им нужен, вот что. Только не понятно — Елисею поводок? Или кому-то другому? Невысокому такому, темному. Сильному и страшному. Так, минуточку! А почему новые трещины вот сейчас на глазах вдоль стены появляются? Она ведь все, все трещины, все пятна, все сосколы заранее пересчитала! Откуда эти-то?
Ведьма закрыла глаза, головой помотала, подышала. Всхлипнула. Может, и рвано она нити свои ясные тянула с непривычки, может, и не все рассмотрела. Но главное — о битве, на которую Мир с Елисеем и Громыкой отправлялись, — увидала. Не будет там боя злого и кровавого, не будет сечи лютой.
— Только вот не все ногами вернутся, — прошептала сама себе рыжая, вытирая слезы и ненавидя себя за то, что вообще смотреть решила, — Из наших — не все.
Ясна выдохнула, распустила волосы, по плечам огненной рекой до самого стола пустила. Подумала, что у волшебных в таких околотках как-то веселее было. Там тебе и крылатые псы сторожевые, и копья наперевес, и капканы зубастые. А у ненашей с выдумкой бедновато — серо тут и убого. Яся снова засмеялась. Поперхнулась. Схватилась за край стола, застонала. Зачем, вот зачем она в кабак этот пошла, порошка попросила? Лучше бы не знала, боги родные, лучше бы не знала!