Витя хлопнул приятеля по плечу, открыл рот, но глянул на Мира, быстро рот закрыл и растворился со всеми в коридоре. Яся руки на груди сложила, перестала смеяться, зато улыбнулась приветливо-вежливо, как всегда, когда говорить не хотела. Соколович взвыл про себя — снова, бес тебя возьми! Сел напротив, достал из кармана шкатулку и на стол бросил. Ясна заулыбалась еще приветливей, в стул спиной впечаталась еще крепче. На коробочку не глянула, принялась из карт домик строить. Мирослав оперся виском на кулак, вздохнул печально. Он-то думал, что они друг друга поняли, и теперь Ясна от него таиться не станет. Неправильно, выходит, думал. Наша песня хороша, начинай с начала.
Рыжая старательно пристраивала второй этаж на карточный домик, молчала, как камень на дне морском, и на жениха не глядела. А Мирослав, напротив, смотрел. Смотрел внимательно и думал — что ж у тебя в голове на этот раз, Ясна Владимировна, на каком волколаке к тебе подъехать? Не будет он ей говорить сейчас о том, что опасно это все, риск большой, да о чем ты, Яся, думала, да как могла. Невеста его все правила и указы надзорщиков наизусть с номерами и датами помнит. Стало быть — знает, чем рисковала. Соколович задумчиво потарабанил пальцами по столу. Чем рисковала — знает. А вот зачем рисковала — говорить не спешит. И что делать прикажете, как к разговору склонить? Да еще честному и открытому?
Тишина густела и вязла на зубах, у домика вырос третий этаж, когда Мир, наконец, уронил равнодушно:
— Я с Решетовской не обнимался в коммуналке. Я ее душил.
Пальцы у ведьмы дрогнули, третий этаж рухнул, домик остался. Ненадолго. Соколович дунул, и карты полетели по столу и по полу. Яся закатила глаза, смехом подавилась. Всхлипнула. Снова подавилась. Подумала: вот чем хорош Мирослав, это прямотой своей беспощадной. К месту она, не к месту, нужна ли сейчас, не нужна — все одно правду свою рубит. Пришел с невестой перед боем проститься, о другой девчонке принялся сказывать. А Ясне что, по его мнению, делать надлежит? Кудри ронять и плакать от умиления?
Ведьма легко плечом повела, дескать, тоже мне, тайна великая. На шкатулку кивнула, головой помотала и из собранных карт башню строить принялась. Мир прищурился — ты что, торгуешься, радость моя? Мой секрет на твой секрет? И если мой для тебя нов будет, свой расскажешь? Ладно, сама захотела. Откинулся на спинку стула, зубы сжал покрепче.
— Знаю, что срок за меня получила. И про наставника твоего знаю, с ветками смородины.
Говорил — да глядел в глаза её пристально, соображал, что еще сказать, чтоб Ясю разговорить. Про войну? Про Китеж-град? Про то, как Яга его к племяннице приставила, и как он тогда на нее злился, да на Ясе вымещал? А лютовал Мирослав на лесную ведьму долго, очень долго. За то, что на позор его выставила, за то, что волю ему свою навязала, за то, что не объяснила ничего. А Соколович — воевода славный, более того — вольный, ни к одной дружине не привязанный, на дела сложные да заковыристые с особым уважением званый. Он менять свои награды да звания, в честном бою добытые, на почти позорную службу надзорщика вовсе не собирался.
Яся обошла стол, присела перед женихом на корточки, снова улыбнулась, уже от души, по-доброму. Ладони на колени ему положила, на ладони — подбородок, так, чтоб в глаза смотреть снизу вверх.
— Да ты герой, Мирослав Игоревич.
Подмигнула.
— Чай, губы до крови ободрал о свои секреты? Да только плен твой — дело прошлое, а вы с Огняной — дело тонкое. Но за храбрость и доблесть твою, в разговоре проявленные, будет тебе награда.
Снова улыбнулась, кивнула в на шкатулку, что на столе стояла.
— Пальцем по трещине на крышке проведи и скажи: «Мутабор».
— Опять сказка какая? — недоверчиво прищурился душегуб.
— У ненаших, — кивнула рыжая. — Да тот ненаш, что ее сочинял, как водится, все переврал. Написал, что есть порошок волшебный, и, коль его вдохнуть, то птицей али рыбой по своему желанию обернуться можно. А на самом деле тот порошок неволшебным ни добра ни зла не делает. Зато у нашей волшбу втрое усиливает. А тем, кто волшбу утратил, возвращает. Ненадолго, правда, на несколько часов всего.
Возвращает, подумал Мир. Волшбу возвращает. И сразу перед ним ковром картинки растянулись, за последние месяцы. То живая Яся и веселая, то смурная, как сирин. То спит днем, не растолкаешь, то ночами свечи жжет, отдохнуть не загонишь. То за руку держится, как девочка маленькая, то не видит тебя, не слышит, смотрит сквозь, ходит мимо. И думал же он тогда, неладно что-то, непонятно как-то. Да занят был, страшно занят, не досуг! То Огняна с Елисеем, то Елисей с Огняной, то Огняна с племянницей, то Василиса, то Елисей. Огняне помочь нужно, приговор Ясны переломить, а у Яси, что у самой Яси? Глупости какие-нибудь, как обычно. Змейки там летучие, паучки кусючие.