Полянская пристально посмотрела на жениха, очень пристально. И сразу ресницы опустила. Что-то жуткое, горькое будто бы в ее глазах душегубу померещилось, но ведьма уже на пятке крутанулась, о ксерокс бедром оперлась и уставилась на Мирослава вызывающе. Кивнула на шкатулку у Мира в ладонях:
— Попробуй, воевода прославленный. Тебе понравится.
Мирослав послушался.
Крышка отскочила легко. Глазам стало жарко, будто в них песка сыпанули, кровь волной о кожу ударила и отхлынула. Горячим чем окатило, потом враз — холодным. А потом Мирослав свою волшбу почувствовал так явно, словно она под кожей потоком хлынула, водоворотами закружилась, запела, за собой позвала. Соколович моргнул, на невесту уставился. И — понял. Ясю понял. Такая у него, помимо крыльев да прочего, волшба была — знать, что человек хочет. Потому Мир и хорош был всякому, хоть ведьмаку, хоть человеку, хоть зверью, хоть нечисти. Нет, дружил он искренне, радовался с приятелями от души и помогал от сердца чистого. Просто знал всегда: кому что в подарок принести, что предложить, о чем попросить. Глубоко эту волшбу свою Мир не пестовал, не ширил. Волшба времени и сил требует, и Соколович еще в детстве решил, что птицей оборачиваться куда важнее, нежели копать, что на душе у другого. Птица — она свободная, везде проберется, все услышит и увидит. Птица спасти может. А кого спасет то, что он про жвачку клубничную или про цветочки всякие ведает?
Когда Мирослав в Ясну влюбился, то сразу все про нее узнал. Что собаку большую и лохматую хочет, апельсины с клубникой любит, моря боится и платья ей голубые больше красных нравятся. Чего ж еще надобно? Зачем ему Ясю понимать, Ясю он любить будет! Сапожки купит, калач попросит, на работу тяжелую не пустит, у печи стоять не заставит. Да он все сделает, только бы оставалась она такая дивная: улыбалсь, целовала, загадки загадывала, сказки рассказывала. А Яся, что Яся? Что ей еще желать-то? Апельсины-то с жвачкой клубничной всегда у него в правом кармане.
И сейчас, силу свою на три умножив, он настоящее, тайное да скрытое желание Ясино будто увидал перед собой. Такое, какое от обычной его волшбы утаить не трудно. И желанием тем был он, Мирослав. Который себе не лгал и ей правду говорил. Да не абы о чём, а о том, чего Соколович Мирослав Игоревич на самом деле от жизни хочет.
Душегуб пальцем по заковыристым узорам, на шкатулке вырезанным, провел, с Яси глаз не сводя. Подумал — хочешь ты знать это, девочка моя, да вот нужно ли тебе это знать? Ведь не понравится тебе, как есть не понравится. Потому как жених твой всего хочет. И тебя, и дружину, и войну, и дочку рыжую. И жизни радоваться, и смерть обманывать, и загадки разгадывать. И Огню Соколович хочет, да только не так, как ты, Яся, думаешь, не так, как боишься.
И к пониманию этого всего он долго шел.
Мирославу, мальчику с чужим отчеством, незаконному сыну, не принятому во уличные детские игры перевёртышу-недовере, поначалу хотелось быть принятым, быть признанным. Душегубы дали ему это — душегубам плевать на то, дошли ли до венцов твои отец и мать, когда ты, Мирослав Игоревич, птицей оборотившись, две дружины выручил. Душегубы доверию учат с кровью, и Соколович пролил её довольно, чтобы научиться доверять хотя бы им. Не верить — он Елисею, пришедшему с медовухой да за камушками, уже поверил однажды. Но доверять — Глинский всё сделает, чтобы побратима не подставить. Может, и выбора не даст, и правды не скажет, но ведь не подставит, ни за что не подставит. Ни он, ни Огняна, ни Любомир Волкович. Эта порука, прямота и доверие были для Мирослава до смерти важными.
Оказавшись, вопреки гордости, гридем, Соколович решил, что жизнь кончилась. Дружина далеко, с волхвами — вечные дрязги, мастерство его особое, что шлифовал годами, никому не нужно теперь. Работа скучная, нового не узнаешь, славы не снискаешь.
И тут Полянская появилась. Со всеми своими загадками дивными, глазами шальными, честными недомолвками и хитростями бесконечными. И Мирослав захотел Ясну, да так захотел, что голова кругом пошла. Оказалось, что и без войны он нужен кому-то, и без войны ярко жить можно, по краю скользить, а самому сиять так, что у девчонки глаза костерками загораются. Он загадки с детства любил: чем сложнее — тем интереснее. Ясна для него головоломкой стала, но Мир видел — он для нее тоже. И разгадывает она его с таким же удовольствием, как и он ее. Решил тогда — ему вот этого надобно. Тайного, подковерного, над бездной всегда, да на волоске. Да чтобы никто, кроме него, не знал. Никакой дружины, где всё на всех поделено. Ему одному всё.