Второй год, когда Ясна чаще занята была, да все больше от него таилась, Мирославу у толмачей тоскливо стало. Уставал все время с волхвами договариваться, острые углы огибать, два слова говорить, три слова в уме держать, да все присматриваться — кто и что задумал. Решил тогда — нет, не желает кусочничать. Заберет Ясну и вернется в дружину. И все у него будет. И любовь, и война, и загадки, и друзья. Работа — почетная, интересная, и жена такая, какой ни у кого нет. Решил — и написал воеводе Никите Добрыничу, что лучших ратников к себе под начало собирал. И думал — жизнь у него другая станет, и хотел эту жизнь до боли, и видел ее, и ждал. Казалось — еще совсем немного, только руку протянуть — и ухватить. И все, все что желаешь, твоим будет, Мирослав Игоревич.
А потом всё с головы на ноги стало, и Ясну у него отобрали, и дружину вымечтанную не дали. Война началась, Мирослав с лихвой глотнул и горя со славой, и почёта с кровью. Некогда там думать было, чего он сам-то хочет. Как все — конца войны, хмеля победы. Да и тут снова отобрали: и победу, и награды, и чувство, что он сам жизнь свою решает, что от него зависит что-то. Взамен службу дали позорную да Ясну смурную с тоской в глазах. Без загадок интересных, без смеха, без радости. Без любви к нему, Мирославу. Неравноценный обмен, ой, неравноценный.
Когда в каземате появилась Огняна, и почти сразу понятно стало, что она за птица такая, Мирослав почуял в груди холодок — тяжёлый, неприятный. Душегубка, от войны не остывшая, войну эту к девчонкам принесла, и добром это Соколовичу обернуться никак не могло. Вот только для Мирослава у неё совсем иной подарок оказался, нежели для девок: братство дружинное, плечо надёжное да понимание глубинное. Мир, после казармы надзорщицкой, после Яси, глаза от него отводящей и тайны свои хороводящей, как в озеро холодное в летний зной нырнул тогда. А как вынырнул, сразу и загадок захотел, и поцелуев Ясиных, и молодцев рядом, которые плечо подставят.
И сейчас, дыша порошком ифритовским, Мирослав подумал: а ведь все вернулось. И приятели дружинные, которым доверять можно. И служба почетная, что ему нравится. И ведьма рыжая с секретами. Да с какими секретами, оказывается! И снова кажется — только руку протяни, все твоим станет, Мирослав Игоревич. И снова он протягивает.
Полянская меж тем в сотый раз косы расплетала-заплетала и радовалась, что передоз ее прошел почти. Ни бабочек, что летают, ни стен, что наползают. И Мир перед глазами уже не двоится. Усмехнулась, заговорила, и Мирослав из очарования тройной волшбы своей выпал, к Ясиным секретам вернулся.
— Волшбой нельзя дышать более, нежели два, ну, три раза в месяц. Я после Шкета решила — не стану больше. Вот только сегодня нужно было очень. Кто ж знал, что полиция в гости заглянет.
— Для чего нужно было? — Мир забрал у Яси карты, перетасовал без затей. Ладонью легко крутанул, карты со стола на пол полетели.
Полянская лицом захлопнулась, заулыбалась. Соколович снова взвыл про себя — до чего у девчонки старые привычки живучие! Впрочем, что тут спрашивать, и так все понятно. Убрал волосы со лба. Спросил, глядя в стену, на невесту взглянуть духу не хватило.
— Нас смотреть хотела, верно? Чем битва закончится. Что взять с собой нужно: пряник или чайник?
— Ошейник с поводком возьмите, — вздохнула Яся, — и помните, что если слева — то быстрее, а если справа — то надежней.
Душегуб хмыкнул, карты с пола подобрал, пустил колоду змеей, потом будто лестницей в небо закрутил. Чтоб он когда-нибудь понимал ее намеки полутуманные! И где ошейник найти сейчас? Одолжить что ли, у кого? У мужиков должны быть собачьи, тут пара овчарок была, кажись.
Ясна меж тем волосы на одно плечо перекинула, принялась косу заплетать — бросила. Начала рассказывать про аистов волшебных — замолчала. Сцепила пальцы в замок, ладони вывернула. Подумала — что верно, то верно: хоть Елисей, который с Миром бился рядом, хоть Огняна, с которой у Соколовича одна война на двоих была, его лучше знают. Но они того знают, военного. Который в бои полки водил, мечом врага сёк, птицей на разведку летал. Они душегуба и воеводу Мирослава Игоревича знают. А она — она Мирослава знает.
Пробормотала задумчиво, яснознанием вдохновлённая, словно сама себе:
— Вот почему друзья-товарищи считают тебя молодцем правильным? Да правильный бы ни в жизнь со мной не связался! Ты ж меня сдать толмачам в первую же ночь мог. Так нет — ходил, помогал, закрывал.
Прикусила губу, о чем-то думая, нахмурилась. Выпалила:
— И вот попробуй, попробуй только сказать, что тебе то время не нравилось!
Полянская забрала у жениха из рук шкатулку, крышку захлопнула. Отвернулась и прошептала то ли горько, то ли яростно: