— А сам себя ты никому не покажешь. И не признаешь, если разгадает тебя кто.
Соколович колоду на ребро поставил, три морщинки у правого глаза нарисовал. А потом и вовсе рассмеялся, что бывало с ним редко очень, только с Ясей рядом. Ведьма на минуту замерла, словно поверить не могла. Душегуб меж тем кивнул спокойно — да, все ты правильно говоришь. Поднял Ясю со стула за плечи, притянул поближе. Пальцы в волосы продел, на затылке сплел. Оттолкнул будто бы, а придержал на вытянутых руках. Выдохнул и серьезно, и насмешливо. Как он один умел. Спросил тоже насмешливо:
— Люблю тебя, знаешь ведь?
Яся подбородок вздернула, прищурилась почти злобно. Бросила в ответ:
— А что тебе еще остается?
Мир кивнул понятливо — еще бы, в первый раз об этом сказал. Раньше ведь она за ним бегала, сапожки роняя. Мир, люблю! Мир, хочу! Мир, посмотри, Мир, послушай!
Ведьма крест накрест себя ладонями плечи обняла, задышала часто, словно плакать хотела. И захлебнулась, когда услышала:
— Я в ту ночь приходил. Когда тебя… — запнулся, дальше сказал спокойно очень. — В мешок твой каменный. С перьями приходил.
Мирослав сказал и тут же Ясю из рук выпустил — вдруг рванется так, что больно ей станет? Полянская рваться не стала, отошла тихо очень. И замолчала надолго, рассматривая пол в черно-белую клетку. Смотрела и ругалась про себя — дура, Ясна Владимировна, дура ж ты. Не сообразила ведь, даже на минуту не подумала, почему после ночи той дикой, когда молодцы бравые тебя кулаками да сапогами колотили, пришла в себя в синяках и царапинах, а кости целые. Не подумала тогда и потом не вспоминала. Только Мира за той стеной прозрачной каждую минуту перед глазами видела, и в снах тоже, и обижалась, и спросить страшилась, а от того еще больше обижалась, и так по кругу.
Ясна метнула взгляд на жениха. И вправду, что такое случилось, чтобы он вовсе в казематы те попал? Почему допрос ее видел, как надзорщиком стал? Решила — сейчас спрашивать об этом не станет. Вон у него как лицо потухло, когда сказал про мешок каменный. Потом спросит. Когда Мирослав вернется. Сейчас она ему лучше историю расскажет, которую давно хотела, да все не решалась, не могла. Оторвала глаза от плиток на полу и сказала негромко, без выражения:
— Помнишь бумагу, что я за тебя написала? Давно еще, когда война не началась? — не удержалась, добавила язвительно:
— Из-за которой ты меня в очередной раз бросил?
У Соколовича судорога горлом прошла. Он и забыл уже о том, почему с Ясей в коммуналке порвал. Ту историю давнюю, когда Полянская за него отказ в дружину написала, много чего иного заслонило.
Полянская потрела ладонью лоб, с мыслями собираясь:
— Тот воевода, которому ты письма писал и под его началом служить хотел… Никита Добрынич. Его посольские вели. Знали, что война скоро, вот всех, кто с ненашими накоротке был, и проверяли. И Добрынич ваш, и дружина та… — Ясна опустила глаза, понимая, что для душегуба предательство значит. — Обман то был. Ненаши хотели, чтобы Никита Добрынич ваш лучших бойцов к себе забрал, а потом в глушь завел, в засаду. Вас бы там перерезали и в болоте утопили. Операцию ту ненаши «Сусанин» назвали.
Мир из кармана пачку сигарет достал, открыл. Сигарету вынул, да не закурил — на стол табак крошить начал. Решил, что о Никите Добрыниче потом подумает. Когда время будет. И желание в этой мерзости копаться. Предатели в дружине редко, а бывают. А сейчас, знать, о другом думать надо. Привыкать пора к тому,
что девчонка его бережет. Хмыкнул, смел раскрошенные сигареты в пачку. На Ясю глянул. А почему бы и нет, в конце концов? Это же его девчонка. И делает она все как он, в точности. Спину закроет и промолчит.
— Уж не знаю, что вашим напели, но никто не догадался, что он своих на смерть вести хотел, — тускло продолжала ведьма. — Я о том уже после морока нашего узнала. Да, я думала тогда, думала к тебе прийти и поговорить, но… — вскинула подбородок, сказала очень жестко:
— Сделать мне всегда проще, чем сказать. Понимаешь?
«Понимаю», — подумал душегуб, чего ж тут не понять. Сам такой. На колени к себе рыжую притянул, за пояс обнял. Улыбнулся — от Яськи сосной пахло. Правда, теперь с дымом как будто. Прищурился, спросил почти весело.
— Это все, радость моя? Может, где-то меня еще спасла, закрыла?
— Больше нигде, — очень серьезно вздохнула невеста, — ты, Мирослав Игоревич, ведьмак взрослый да умелый, везде сам справлялся. Я так, изредка на подхвате была.
И, как обычно, расплела ему косу душегубскую, прежде чем целовать.
Глава 28. Коляда
— Ну и где они? — лежащая на лавке Есения нервно перехватила ладонью мячик, один из тех, которыми вечно были полны карманы Любомира Волковича, в потолок бросать перестала. — А как случилось с ними чего? А если…