— Не случилось. Заняты, — легко ответил лежащий на другой лавке Любомир Волкович, в тысячный раз запуская свой мячик в потолок. Они так развлекались уже битый час: после ненашенских разносолов да душегубских песенок как-то оба притихли, вроде и не устали, а сил веселиться и не было более.
— Ночь на дворе. Уже час, как быть должны, — не унималась полумавка.
— Агась. Заняты, рыженькая, заняты, — всё так же легко ответствовал наставник.
— Да чем? — не выдержала душегубка.
Любомир заржал. Не вставая, взял гитару, прислонённую к лавке, струны перебрал. А потом запел насмешливо да с лукавым прищуром:
— «Волчушка серенький! Я ж тебя не боюся, я ж тебя не боюся, в кусте схоронюся». Не взгадала ж да и козушка, что на утро будет: ножки тут, рожки тут, самой козы нету. Девушки красные во лужках гуляли, во лужках гуляли, парням пропевали. Дразнила Огняна Елисея: «Елисей, я ж тебя не боюся, в терем схоронюся». Не взгадала Огняна, что на утро будет: ленты тут, поясок тут, девки нету!
И пока он пел нехитрую свадебную песенку, лицо полумавки то светлело, то темнело, и под конец она лишь только рот открыла и глазами хлопала. Любомир пел да на юнку свою бывшую глядел. Глядел и не понимал — о чём не радость-то?
— Нашли время! — возмутилась Есения наконец. — А как убьют нас третьего дня? Как всех рядышком положат? Не древляне — так Игорь. Что ей — вдовой доживать? В двадцать годков — и вдова?!
— Не скажи, чудище лесное, не скажи, — светло улыбнулся Любомир. — Вдова Елисея Глинского — это много. Это имя княжеское, терем, золото их фамильное, когда Елисей не всё извёл ещё на то, чтобы огонёчек наш вытащить. Ей никто не указ будет.
Есения на Любомира поглядела, на лавке села, руки на груди скрестила. Отрубила:
— Не согласится она на такое. Огняна — ни за что.
— Ежели любит — согласится, — возразил наставник, следом поднимаясь. — Но ежели любит.
Громыка встал, на юнку свою бывшую поглядел. Ногой в лавку уперся, гитару на колено пристроил. Посерьёзнел вдруг, погрустнел даже — Есения испугалась почти. Все эти часы воевода развлекал рыжую полумавку, как мог, едва ли не тетеревом перед ней ходил, а тут вдруг — такое. Любомир струн легко коснулся, запел, на девчонку глядя:
— Сегодня я вижу, особенно грустен твой взгляд…
Есения подняла на него чудовищно зелёные глаза. Она не знала этой песни — душегубы такого не пели. И вообще никто не пел.
— И руки особенно тонки, колени обняв…
Любомир Волкович ничего не делал — стоял и пел, чуть улыбаясь, а она подумала вдруг — он ничего от неё никогда не потребует. Это Елисей от Огняны требовать станет. Нет, этот не попросит даже. Её, Есению — ни за что. Он может класть ей руку на плечо, и зубоскалить, и косы её локтями своими богатырскими измерять, крича, что не положено душегубке такие длинные, но то всё будет не всерьёз.
— Послушай, далёко на озере Чад изысканный бродит жираф…
И именно поэтому Есения сама к нему пошла. Подбородок горделивый вздёрнув, глазами мавочьими полыхнув. Стала так близко, что Любомиру и играть-то не особо сподручно стало. Смотрела. Слушала. Что-то для себя решала.
— …но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман, ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…
Когда бы он только знал! На самом деле знал, чего стоит жизнь полукровке, в десять лет сбежавшей из дому и по лесу пришедшей в стан душегубов. Странная песня. Ненаша. А понимает Есению больше, нежели иной волшебный.
— И как я тебе расскажу про тропический сад, про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
Она положила тонкие как ветки пальцы на большую руку, держащую лады, и Любомир остановился, замер на вдохе. В глаза зеленющие поглядел строго, гитару отложил. Как Есения и думала — взглядом не попросил даже, не то что словом. Но послушно склонил к ней голову, когда отважная полумавка подняла к нему лицо. Она вдохнула, глаза закрыла, и — не смогла. Стрелою пущенной прочь метнулась, косами тяжёлыми Громыку по рукам и груди ударив. В сенях плащ на меху, не останавливаясь, подхватила. Уже на пороге на плечи набросила и застонала, едва не заплакала — Елисеев взяла, не свой. Княжич вещи хранил в можжевеловых сундуках, и едва слышный древесный дух следовал за ним повсюду. Ни с чем не перепутать, а полумавке с нюхом звериным — ни за что не ошибиться.
Но возвращаться было никак не возможно, и Есения, отчаянно выкрикнув в непроглядное небо что-то птичье, бросилась по снегу прямо в темный лес, встретивший родную душу уханьем филинов и звоном замёрзших веток.