В глубине белого терема Любомир Волкович отёр лицо, кулаками на самобранку оперся, подышал. Шкета кликнул — с пятого раза дозвался, когда уже брань в ход пошла.
— Пригляди тут за всем, — велел отрывисто, куртку кожаную с лавки дёрнул, оружие одной рукой загреб и из терема вышел.
Десяток охранных чар навесил, два арбалета — свой и Есении — на плече устроил, на светоч, деревянную палицу с намотанной тряпкой, подул, зажигая. Да и в лес по следам девичьим двинулся. Она, конечно, душегубка и вообще полумавка, но сегодня — самая длинная ночь в году, и ничего хорошего в такие ночи обыкновенно не случается.
Громыка оказался недалек от правды — ближе к большаку его слух уловил испуганный мужской крик. Душегуб бросился на звук, царапая ветками лицо, и остановился, только когда на дорогу выскочил. Светоч в сугроб воткнул и разнимать бросился — ставшая неправильно острой, длинной, угловатой Есения щекотала насмерть какого-то бедолагу. Он лежал на раскатанной санями дороге, скрутившись в калач, и плакал, всхлипывая, а полумавка навалилась сверху, и тонкие, страшные её пальцы щекотали, разрывая поношенную одежду на боках несчастного. Двое его товарищей, дрожа от ужаса, глядели на то, но двинуться не могли — страх обуял.
— Есения! — крикнул Громыка, за плечи и пояс отрывая полумавку. — Остановись! Есения!
Оторвать он её в конце концов смог, но вот только душегубка его не слышала. Визжала и билась в могучих руках, с нечеловеческой силой выкручивалась, ещё немного — и самого Любомира щекотать бы принялась. Но Громыка был уже научен ночами в каземате, и первым делом попробовал нажать на болевую точку на плече у Есении. Она взвыла, дёрнулась так, что Любомир невольно выпустил её, и в прыжке на месте крутнулась, лицом к лицу с новым обидчиком став.
Неестественно худое и вытянутое лицо полумавки-полуведьмы, было серым, точно камень, и зелёные глаза на нём горели ненавистью, а тонкие, будто бумажные ноздри раздувались от яростного частого дыхания. Когда бы не красные волосы, не узнать нынче в разъярённой лесной нечисти красавицу-душегубку, любимицу дружины.
— Это я, Любомир Волкович, твой наставник, — произнес воевода спокойно и размерено, очень медленно к девчонке подходя. Бывалого душегуба мавочьим обличьем не удивить. — На меня смотри. В глаза смотри. Тихо. Всё закончилось. Тихо, говорю… Не рычи, подберезовик, я всё равно не дам его дощекотать.
Под мягким, баюкающим голосом Любомира черты Есении возвращались обратно. Дыхание выравнивалось, кожа светлела в слабом свете единственного светоча, ненависть в глазах сменялась настороженностью.
— За что ты его? — спросил Любомир, подойдя совсем близко.
— Напал, — ответила ему совсем прежняя Есения и без сил вдруг на дорогу опустилась, Громыка и не успел подхватить. — Разбойники. Он напал, а я…
— А ты зря, — зашипело из лесу.
— Очень зря, — зашуршало с другой стороны.
— Я бы сказала — напрасно… — пропело с третьей.
Любомир Волкович вскинулся, взглядом по зарослям черкнул и арбалет свой со спины отстегнул. Красные, зеленые, фиолетовые, желтые глаза мавок полыхали в чаще по обе стороны дороги. Они шли к душегубам, не спеша, уверенные в своей силе. Есения шумно вдохнула, за сапог воеводы уцепилась, нож оттуда выхватила. На ноги прыжком встала, ножом ремешок перерезала, что держал её арбалет на спине Громыки. Стрелу из его колчана выхватила, в ложе сунула, тетиву натянула и спиной к опустевшей воеводской спине прижалась.
Невдалеке от них разбойники поднимали своего полуживого товарища, надеясь унести ноги до того, как мавки на душегубов кинутся.
— Мы предупреждали тебя не появляться, выродок древлянский? — просипела, выходя на слабо освещённую дорогу, желтоволосая мавка с фиолетовыми глазами.
— Ты почто наших мальчиков щекочешь? — зарычала красноглазая с зелеными кудрями.
— Они нам дань платят, они здесь вольны! — взвизгнула третья, синеволосая с синими же глазами.
Есения, ещё сильнее в спину Любомиру вжавшись, глядела, как мавки из красавиц в уродиц превращаются. Как вытягиваются лбы и пальцы, как сереет кожа и впадают глаза.
— Разорвут, — выдохнула она едва слышно. — Разорвут же…
— Нетушки, не в этот раз, — оскалился Громыка и свободной рукой из кармана куртки вынул маленький серебряный ножик, которым Огня травы резала. Есении отдал как раз в тот миг, когда первая мавка на них кинулась.
Мавки, как и всякая нечисть, серебра страшилась да полыни, металла да чеснока. Трав, правда, Громыка не припас, но что они, вдвоем десяток мавок не раскидают? Света мало, дак и что, он и с завязанными глазами драться может.