Честь по чести, жутких красоток было гораздо больше, нежели десяток, но когда это славный воевода на жизнь жаловался! Первую он ударил наотмашь арбалетом, во вторую стрелу в упор выпустил, в третью арбалет бросил и меч из ножен рванул. Мавки заорали страшно и бросились с ещё большей яростью. Не прошло и нескольких минут ожесточенного боя, как Любомир Волкович убедился — он несколько поторопился с выводами. Каждая мавка обладала силой нечеловеческой, меч был только у Громыки, и душегубам приходилось всё туже и туже.
«Фьють!» — где-то недалеко распрямилась тетива боевого лука.
— Ах! — упала под ноги Есении особо злобная мавка.
— Мирослав Игоревич! — Любомир вонзил меч в сухую грудь синеволосой нечисти и заголосил так бодро, будто и не дрался сейчас, а на пиру отплясывал. — Елисей Иванович! Милости просим! Вы, — еще одна мавка упала к его ногам с перерезанным горлом, — весьма кстати.
«Фьють! Фьють! Фьють-фьють-фьють!» — ответили ему стрелы, и еще с полдюжины мавок упали на дорогу.
Все закончилось. Душегубы, опустив оружие, смотрели, как павшие мавки превращаются в груды бурелома, а потом и вовсе растворяются в метущей позёмке. Разбойников, что перешли дорогу душегубке Есении, и след простыл.
— Как думаешь, рыженькая, возродятся твои подруженьки? — спросил Громыка, меч от зеленой крови оттирая. — Елисей Иванович, водится у тебя в терему полынь, али нет? Нам теперь двоим с Есенькой через лес хаживать не с руки будет. Я вот раньше носил полынь, да шибко осмелел. Теперь, поди, по-новой в пояс зашивать…
— Любомир Волкович, — с чувством попросила Есения.
— Ась?
— Заткнись, — доброжелательно подсказал Мирослав и лук за спиной устроил.
Громыка заржал, Елисей жестом приказал Есении доложить, что случилось. Душегубка все рассказала, кроме того, что её в лес поночи погнало. Глинский глаза на Громыку перевёл, кивка дождался — всё как есть, мне добавить нечего. Головой качнул, подумал — не время выяснять, что меж его товарищами произошло.
— Домой и спать, — распорядился Глинский. — На рассвете выезжаем.
К терему Есения шла между перевёртышем и княжичем и всё глядела на кованое серебряное кольцо на правой руке последнего.
А на рассвете четыре волшебных оленя вынесли на большак троих всадников: Елисея, Любомира и Есению. Не касаясь снега, они промчались до широкой развилки, где сходились три больших дороги, и остановились, огляделись.
Было пока темно — новорожденное солнце, едва коснувшееся на горизонте одной из дорог, ещё не разогнало мрак обступившего их леса.
— Родилось, — улыбнулась Есения, на яркий краешек солнечный глядя. — С Колядой.
Любомир на неё поглядел — ровно, будто и не было ничего вчера — ощерился как обычно:
— С Колядой, други.
— Мгм, — ответил погруженный в свои мысли Елисей.
Есения, лесная душа, на стременах встала, руки раскинула, у новорожденного солнца благословения прося. Им к древлянам ехать сегодня, и не с добром ехать. Это остальным — на бой, на сечу. А ей — домой к себе. И не дочерью покорной, а душегубкой, врагу древлянскому верной. Кто бы понимал то!
Полумавка руки опустила, плечами поникла. Олень под ней заплясал нервно. Тут же рядом второй олень стал, и большая ладонь Любомира Волковича ладонью вверх к ней протянулась — он понимал. И Есения, глазами на бывшего наставника зыркнув, улыбнулась вдруг и ладонь ему в руку вложила. Она домой закон несёт. Жестокий, но закон, не беззаконие. И, в итоге, — добро и благость древлянам. Разве не ради этого все было? С самого начала?
— Эге-гей!!! — зычно позвали с той дороги, что уходила вправо. — Душегубы!!!
Шестеро всадников на подкованных золотом конях вылетели из-за дальнего поворота, высекая копытами разноцветные искры неизвестной волшбы.
— О как! — воскликнул радостно Громыка. — Да ладно! Они?
— Они, они, — засмеялась Есения, оленя к всадникам поворачивая и навстречу несясь. — Корней Велесович!!! Эге-е-ей!
Ещё один наставник стана душегубов, Корней Велесович, старый и бывалый воевода, встал в седле, издалека приветствуя бывшую юнку. С дальнего расстояния его можно было принять за стройного юношу с хорошей выправкой, и все трое душегубов на собственных боках когда-то узнали, сколько силы в жилистом и справном старике.
Шестеро всадников добрались до друзей, спешились. Здороваться да обниматься бросились, а кто — и знакомиться.
— Елисей Иванович! Это что, Есенька?! — воскликнула молодая душегубка с белыми как льняные нити волосами.
Полумавка брови вскинула, приосанилась. Что значит — Есенька? Есения Вольговна она!