Игорь со своими дружинниками подъехал, оленя осадил, спешиваться не стал. Душегубы его приветствовали короткими поклонами. Со свитой великого князя тоже поклонами обменялись — всех, кроме одного, вовсе молодого, либо Глинский, либо Громыка знали. Елисей вперёд всех вышел — слово держать.
— Всё готово, княже. Мирослав Игоревич след твой проверит, к нам присоединится, и можем выступать, — отчитался Елисей ровно.
— Добро, — кивнул Игорь и душегубам, что с ним приехали, жестом спешиться разрешил. — Богдан Добрынич и Вадим Гостомыслович подо мной остаются, остальных — принимай в круг.
— Как скажешь, — коротко поклонился Елисей и отошёл. Глазами вернулся к седлу княжескому — там в мешке не так чтобы маленьком что-то приторочено было. И — Глинский мог поклясться — мешок шевельнулся.
Князь Игорь за взглядом воеводы проследил, взгляд тот перехватил, голову склонил и уголком губ ухмыльнулся, но объяснять ничего не стал — имел право. Ехал-то к древлянам Игорь, а Елисей, все три плана своих со товарищи подготовив, под его началом все равно был. И к добру: одно дело, когда речь держит княжич, которого есть, за какие верёвочки дергать, и совсем иное — когда великий князь. Но о чем станет Игорь говорить — Глинский доподлинно не знал. Как и душегубы круг Елисея до сих пор не ведали, что им делать придется.
Люди Игоря спешились и только собрались к своим товарищам подступить, как случилось совсем уж неожиданное. Вместо того, чтобы, как прежние отряды, первым делом приветствовать Елисея да Любомира, двое дружинников, один из которых и был неизвестный юноша, ко всеобщему удивлению остановились напротив Есении.
— Есения Вольговна, — низко склонился перед ней молодой душегуб, с каким-то даже восхищением едва касаясь губами её красно-рыжей косы и отступая. Представился, будто перед княгинею:
— Я — Ростилав Воронов. Брат Всеволода Воронова. Примите от нас обоих вовек вам благодарность и верность нашу.
— Здрав будь, девица красна, душегубка славна, — ответствовал другой, со шрамом через бровь. — От меня прими благодарность — то побратим мой.
— Здравы будьте, славны воины. Мой поклон Всеволоду Изяславовичу. Я не знала, что вышло что-то. Но искренне рада, — с достоинством ответила полумавка.
— Что-то мне это напоминает, — хмыкнул Любомир. — Чувствую себя нашей птичкой — что-то происходит, а я ни сном ни духом. Мстислав Боянович, друже верный, а что деется? Вам чем Есенька наша так угодила?
— Э-э-э-э, — осуждающе протянул Мстислав Боянович, тот, у которого шрамом бровь рассечена была. — «Есенька»… Не по заслугам ты, Любомир Волкович, славного воина чествуешь.
— Поясни, — подал голос Елисей. Уж он-то о подвигах своей душегубки всё доподлинно знал. И никаких братьев Вороновых не помнил.
Великий князь Игорь, хранивший молчание, единственный не спешивался, но за разговором следил внимательно и на рыжую полумавку глядел пристально — Есении было неловко под его взглядом, но виду она не подавала. Стояла строгая, прямая, будто тетива натянутая.
— Да что пояснять, — Мстислав рукой махнул неопределённо. — Едва ли не вся столица её как дочь любит, а вы всё — Есенька да Есенька.
— Брата моего старшего без суда к ненашим сослали, воеводе надзорщиков дерзил, — ответил Ростислав Воронов и поморщился, затылком чуя, как нахмурился великий князь. — А она пришла к ним вызнавать, кто осужден несправедливо. И дело его выискала, и спрашивать начала. Само собой, никто ей отвечать не стал, но воевода тот, видать, испугался, что выплывет кривда, да и Всеволода домой вернул.
— И многих ты так? — спросил без выражения Игорь, Елисея опережая.
— Случалось, — без дрожи в голосе ответила Есения.
Игорь кивнул каким-то своим мыслям, слова не сказал. С неба упал на землю огромный орлан, Соколовичем оборотился. Перед князем склонился, жеста дождавшись, Елисею кивком отчитался — порядок, мол. Друзей давних, кого знал, приветствовал коротко, на ненаша поглядел внимательно. Елисей пальцем большим круг описал — потом расскажу. Игорь за Мирославом последил, к Глинскому повернулся. Сказал всё так же без выражения:
— Ну что ж. Командуй своими людьми, Елисей Иванович.
Глава 29. Кладенец
На третий день после праздника Коляды, за два часа до восхода солнца и за три — до смены вартовых в древлянской столице очень тихо одновременно вздохнули дозорные со стен. Сначала — с севера, а через невозможные четверть часа — с юга. Вздохнули и тихонько опустились на каменные стены — спать. Щелкнули и вхолостую сработали арбалетные растяжки, возмутились и утихли недовольно охотничьи соколы. Заворчали семраглы, и тут же заскулили, поджав хвосты. Сигнальная волшба, наборот, молчала.