— Стребую, — пообещала поленица с измученной лихостью и улыбнулась.
К полудню по столице слух прошел — что-то страшное ночью городу грозило, не то ночницы, не то болотный народ. Минуло, но кого-то убили, и сам великий князь приехал, и, может, его даже и убили на земле древлянской, светлой да священной, всяческими благами одаренной.
Взбудораженный, отвыкший от бедствий столичный люд собрался у княжего терема — ответа требовать. И выдохнул облегчённо, когда к ним двое вышли — великий князь Игорь и князь Мстислав.
И поведал Игорь доброму люду всю правду: как ехал к древлянам славным с вестью благой: не повинна Правь в преступлениях тяжких, а повинен один лишь черт. Как выехали ни свет ни заря навстречу великому князю два премудрых княжича, Путята Глебович да Вольга Микулич. Как решили бессовестные лесные мавки, что Игорь злато везёт — на помощь деревням страждущим, и напали сначала на встречу высокую, а вместе с тем и на город — разграбить счастливую столицу.
Люд дружно ахнул. Мавки известными были разбойницами, но чтобы ночью, да на столицу, да усыпить стражников — такое впервые было. Тогда Игорь ещё страшнее вести поведал: что пал в том бою Путята Пресветлый, а славного Вольгу мавки в лес утащили, и, быть может, ждёт его участь страшная — от щекоток тех постоянных разума лишиться. Но будут искать Вольгу, пока не найдут. А вот князь ваш Мстислав славою себя в том бою укрыл бессмертною, город отстоял рядом с лучшими душегубами, героями войны прошедшей. Не оставим мы столь славного юношу одного, не бросим. От сердца отрывает Игорь ему советника — Богдана Добрынича, да командира дружинам, Вадима Гостомысловича. Хотел любимый древлянами Елисей Иванович остаться, со скорбящей по отцовской участи Есенией Вольговной, да должно им теперь на благо всей страны послужить. После приедут, и ещё помощников вам привезут. Вы уж примите, сделайте милость.
Игорь умел быть убедительным. Люди ему поверили, а за тризной щедрой в честь славно почившего Путяты и вовсе только за князей да душегубов пили.
На тризну Игорь оставаться не стал. Четверых выживших дневальных с собой забрал — на новую службу. В рудники лет на пять, да о том никому не сказали, конечно. Уезжали тихо, но не торопясь. Привязали к двум оленям носилки с Любомиром Волковичем. Душегуб был отчаянно плох, но оставаться в древлянской столице было никак нельзя. Олени косили лиловыми глазами на свою неожиданную ношу и, вопреки обыкновению, не противились ей, до того беспамятный Громыка был сер и страшен.
Есения ходила вокруг носилок задумчивая, молчаливая, хватала за руки загоревавшую Зореславу, говорила ей едва слышным хриплым голосом — рано ещё, он ещё жив. Не смей, никому не смей здесь показать слабость. Мы победители. Победители уходят с улыбками.
Они и правда вышли из города с высоко поднятыми горделивыми головами, и только за третьим поворотом лесной дороги позволили себе пустить лошадей и оленей быстрее.
Добравшись к вечеру до полян, ещё до темноты душегубы устроились на ночлег. Выставили дозорных, срубили из ельника шалаши, развели на снегу костры и принялись готовить незамысловатый походный ужин: оленя и два десятка куропаток.
— Не побрезгуй, княже, — в первых сумерках Мстислав Боянович пригласил к костру Игоря. — Знатный олень.
Великий князь кивнул благосклонно, среди душегубов к одному из костров сел. Мясо ел, лучшими кусками семаргла кормил, да всё на Есению Вольговну бесстрастно глядел. И пусть была она душегубкой славной, в столице известной да в дружинах любимой, а было девчонке едва за двадцать, и внимание то вгоняло её в краску. Потому как взгляд Игоря прочесть было невозможно, мотивы разгадать — не под силу.
У соседнего костра Зореслава вынула из сапога нож, косы свои белые двумя движениями отхватила. Обещался Елисей Иванович обрезать — так она сама слово сдержит. И косы те положит у рук Любомира Волковича, что у одного из костров на куче ельника спит, плащами укутанный. Пусть будет то жертвой богам за любимого наставника. Пусть даст это ему сил. Зореслава села на ельник рядом с тяжело дышащим Громыкой, колени руками обхватила и лицо в них похоронила.
Есения, воспользовавшись поводом, встала под пристальным взглядом великого князя и к Зореславе пошла — по голове гладить да рану от кладенца на руке перевязывать. А затылком тяжёлый княжеский взгляд все равно чуяла. То ли не верит он дочери предателя, то ли испытывает её. У него сейчас на весах брошено всё, что Есения для победы этой сделала, на одну чашу, а на другую — невольная её ошибка, когда к Любомиру бросилась, тем самым отца схватить помешав. Тяжек ли этот грех в глазах князя? Поверит ли Игорь, что к Громыке умирающему метнулась, обо всём позабыв?