Есения косами тряхнула и плечи выровняла. Пусть думает, что хочет, пусть хоть бросает её в мешок каменный, не испугает. Она душегубка, полумавка и полуведьма, древлянская княжна. Ни одна капля её крови трусости не ведала.
Елисей Иванович, убедившись, что всё в лагере ладно и правильно, тем не менее, к костру не спешил. У лошадей стоял, на людей своих глядел. Душегубы старались не шуметь — о Громыке помнили, но все равно удаль молодецкая то и дело выплескивалась — где смехом, где возгласом, где едва не начавшимся дружеским кулачным боем. Ненаш Алексей Викторович держался теперь свободнее, смеялся чаще, куропаток хвалил и к арбалетам с восхищением приглядывался. Глинский смотрел и думал — хорошо.
Слишком хорошо. И слишком гладко.
Если не считать Любомира, все прошло легко, без особых трудностей и препятствий. Путята согласился, почитай, легко. Вольга сбежал — ну так он кладенцом мог всех их там положить, а не случилось. И много чего из того, к чему они были готовы, не случилось. Просто прошло, понятно, как по писанному. Елисей не любил, когда так — обыкновенно слишком простые задания либо ловушками оборачивались, либо дурно заканчивались.
А, быть может, Елисей Иванович просто перемудрил. Четыре месяца, почитай, всё искал, страховал, находил обходные пути для противника и обрубал их загодя, пока никто другой до них не додумался, мудрил, хитрил, изворачивался. Может же случиться так, что он учел всё, и всё сработало?
А, может, Огняна заговорила так, когда его целовала и всё шептала, что вернется он, что удача его ратная с ним останется, что она за то просить богов денно и нощно станет. Может, это все удача его да поцелуи огненные?
Сменились дозорные — Мирослав Игоревич вместе с тремя другими душегубами. Соколович прошел между кострами, от приглашений отказавшись, у Любомира присел на миг, пригляделся к бледному лицу, чему-то своему кивнул. Взгляд Елисея пристальный поймал, спросил одним кивком — чего?
«Пошли», — так же кивком предложил Глинский и на лес темнеющий подбородком указал.
Через кисею с девчонками говорить, пока не стемнело. Они ведь так им и не сказали — не успели. Самое важное, самое главное и не сделали, удручённые страшной раной Любомира. После войны терять сложнее. После войны кажется — всё уже позади.
— Худо ему, — обронил Мир, пробираясь сквозь заросшую молодым березняком просеку рядом с Елисеем.
— К утру должно легче стать, — сквозь зубы ответил Глинский и выдохнул долго. — Младлена говорит, что он справится. Довезти только не спеша и надёжно.
Соколович головой покачал, усмехнулся вдруг чему-то своему.
— Завтра на развилке тогда вправо брать надо, — сказал вдруг.
— С чего это? — не понял Елисей. — Левая дорога короче будет.
— Ясна передать просила, — усмехнулся Мирослав.
— И ошейник с поводком она, стало быть? — прищурился княжич насмешливо.
— А то как же, — вздохнул Мир, и душегубы вдруг рассмеялись вместе, и смех их рассыпался эхом по темнеющему заснеженному лесу.
— Мир, послушай… — начал Елисей и осекся, остановился как вкопанный, наступив на растяжку. — Огня, — сорвалось само собой с побелевших губ. Вот тебе и слишком хорошо, Елисей Иванович.
«Яся», — подумал Мирослав в тот же миг, когда понял, что ступил на арбалетную растяжку. На Елисея, что тоже стал, глянул, и понял — оба они расслабились. Расслабились, отвлеклись. И поплатились вмиг.
Во время войны таких арбалетных ловушек по лесам было много, да, видать, не все убрали. Хитроумные верёвочки растягивались в траве и ветках деревьев, удерживая заряженные арбалеты, десятки их. Наступишь — к тебе повернутся и взведутся. Перережешь веревочку или ногу уберешь — выстрелят, все в тебя разом. Выхода нет — уповай лишь на щит и броню. Которых у душегубов отродясь не было.
Нога Елисея натянула верёвку до предела. Арбалетов не было видно в густых еловых ветвях, но он слышал, как они повернулись и натянулись не подумавшие сгнить тетивы из конских волос. Подумал — ветер вызвать посильнее? Слишком близко арбалеты, слишком коротко лететь стрелам. Ни один ветер не собьёт их, не сможет.
Мирослав в густеющую темноту вглядывался — может, метнуть нож и сбить арбалет? Но на растяжки один самострел не ставят, а ножей у них с Елисеем на двоих ровно два. На две стрелы меньше — не велик выигрыш. Никаких шансов увернуться. Но если Мир первый уберет ногу, может быть, только может быть — почти все стрелы достанутся ему.
И тогда Елисей позаботится о Ясне. В конце концов, кто ещё.