Шкаф и вправду скрежетнул, распахнул дверцы, и в каземат вошли три душегуба. Три чужих душегуба. Зоря чашку из рук выпустила, та на пол полетела и разбилась.
— Мирослав? — едва слышно шевельнула губами сидящая под столом Яся, цепляясь руками за ковер на полу.
— Елисей! — крикнула мокрая от пота Огняна, выбегая из пустого каземата, и тут же в ужасе уставилась на своих — в кольчугах и с косами.
— Трибунал. Трибунал, девочки, — очень спокойно сказала Зоря, глядя на бумаги у душегубов в руках.
Красивые бумаги, в трубочки завёрнутые, печатями скреплённые. И печати красивые, Трибунала печати. Подумала — за девчонками пришли, заберут сейчас. На пересмотр ведь заберут, знать, получилось все у их молодцев, безголово-отчаянных. О боги, пусть бы на пересмотр, пусть бы оправдали. Душегубы же от Трибунала не ходят, там витязи. Значит, особый случай. Значит, и защита девчонкам нужна, и уважение… Пересмотр! Она всю ночь о том просить будет, всю ночь, которую одна тут останется. И все другие ночи тоже, и дни другие. Только пусть у девчонок все получится.
Подбирая осколки, смутно, рвано, будто через стену, Зоряна слышала:
— Осужденная Решетовская, приговор за номером… Осужденная Полянская, приговор… Осужденная Лешак…
Лешак? удивилась Зоря. С чего бы это?
— Надзорщики наши где? — тускло спросила Огняна, беря с койки полотенце — лицо и шею вспотевшие отереть.
Один из душегубов в ответ неопределенно головой качнул, не знаю, мол, мы тут за другим.
Руки, еще секунду назад горевшие от ударов, теперь оледенели. Огняна на свечи на подоконнике поглядела, ладонью по лицу провела. Чужие пришли. Значит, Елисей мертв. Чужие пришли, значит, Любомир мертв. Чужие пришли, значит… Стиснула зубы, посмотрела на Полянскую. Закончила про себя: значит, Мирослав тоже мертв. Все мертвы, если чужие пришли. Ясна словно ее услышала, головой замотала так, что заколки из кос на пол посыпались.
Невысокий моложавый душегуб с косым шрамом по щеке, волосами неровно обрезанными и витым колечком на пальце ещё раз внимательно оглядел каждую и повторил то, что девчонки слышать не хотели:
— С нами идете.
Зоряна очнулась, удивилась, задумалась, но пошла натягивать кроссовки. Выходит, не пересмотр это. Мирослава нет, Любомира нет. Зоряна встала, куртку застегнула и, наконец, призналась себе: все. Не выгорел у молодцев тот план их хитрый, полегли они, бравые да красивые, в ряд под березонькой. Значит, теперь ее и девчонок очередь. За то, что зелья варили, за то, что комендантский час нарушали, за то, что с волшебными встречались. Ой, да мало ли. У них нарушений за спинами: воз и телега немаленькая, вешают и за меньшее по законам их волшебным. Великий князь Игорь обещался в случае неудачи всех повесить — так, видать, совсем всех. Зоряна осмотрела на Ясну в тонком платье, кинула ей свой свитер. Сунула в карман перчатки для Огняны. Себе шарф широченный из тумбочки вытащила. Прищурилась, пытаясь сразу всех троих молодцев рассмотреть и запомнить. Протянула насмешливо:
— Одеяла возьму? Мне, знаете ли, в Трибунале последний раз не понравилось. Холодно, голодно, нечисть невоспитанная, одеяла драные.
— Приятно, что в первый раз тебе, осужденная Лешак, в Трибунале угодили, — кивнул без улыбки дружинник, на душегубские косы Огняны глядя. — Не положено. И так хорошо будет.
На идущих по коридору троих молодцев в кольчугах и с мечами, открыв рот, глядела вся коммуналка. Дети молчали, коты шипели. Красная елка качалась на надгробном камне — сквозняки сильные.
Через час девчонок заперли в каменном мешке.
В каземате было сыро, сумрачно и очень холодно. Окошко — в ладонь шириной, страшно грязное, аккурат под потолком. Что за тем окошком находится, было не понять, больно высоко. Солома на полу, три койки корявые и три кружки на полу погнутые. И три одеяла — к слову, нормальные одеяла, почти новые.
— Вот же ж сволочи, Огняна Елизаровна, эти твои с косицами! — распалялась Лешак, мечась от одной стены к другой. — Ну что за порода ваша душегубская? Знал, что в холодину нас волочет лютую, и одеялко пожалел!
Огня невольно засмеялась, даже не предполагая, чего на самом деле ей будут стоить ближайшие пять дней. Держать себя. Терять надежду по капле. Думать о том, что впереди, наверное, дорога с петлёй в конце, и она уже дважды в ту петлю голову совала, третий, наверное, последний будет. Обрывать себя — они всё ещё могут быть живы, нет более неточной вещи на свете, нежели предполагаемое время возвращения душегубов. На вылазках то и дело что-то случается, всегда, непременно что-то случается, и седьмица превращается в месяц. А то и в год.