Елисей её искал год. Мёртвую искал, уверенный, что погибла. Она же не знает, ничего не знает, а её учили — не делать выводов и не принимать решений, пока не узнаешь всего, что можешь. Вот и она изо всех сил держала себя только в том времени и месте, где находилась. Ни планов, ни воспоминаний, ни предположений — нельзя. Страшно? Страшно, до чертей. Страх девчонкам показывать тоже нельзя. Держись, душегубка Решетовская, в плену хуже было.
Она тонула, и падала, и вставала, на вернувшуюся волшбу, как прежде, опираясь, на простые задачи без особого смысла, держащие голову, на кусочек света в крохотном окошке. Её так научили, она так выжила, леший знает сколько раз уже выжила. Так научил Огняну Елисей, и даже если Пряха перерезала его нить, и нет его больше, она все равно за него держится сейчас, и впредь держаться будет. Потому что Елисей, живой или мёртвый, — это всё, что у неё на самом деле есть.
На шестой день после обеда — три сухаря, две кружки воды на троих, а в одной даже вода чистая — дверь входная распахнулась, проскрежетав по каменному полу, и витязи с порога руками махнули.
— На выход, осужденные.
Ведьмы переглянулись, улыбнулись друг другу ободряюще, хотя ни одна из них в тот миг не могла похвастаться самообладанием. У каждой дрожали руки, и билось в горле сердце, и шумела в висках кровь, да так сильно, что и не слышно ничего было. Но они держали лицо — друг для друга.
Витязи всех троих в кольцо взяли, мечи из ножен вынули и повели, забыв сказать, куда и зачем. Огняна ухмыльнулась, глазами сверкнула горделиво, косицами, какие только воеводы имели право носить, тряхнула и пошла, невольно в шаг с витязями подстраиваясь. Яся шла, глаз не поднимала, тапочки домашние через шаг теряла. Зоря на это безобразие смотрела, хмурилась и песенку тихо пела, про светлое будущее. Шли по узким переходам, спотыкались на скользких ступенях. Пока сидели в каменном мешке, всё думали — когда уже закончится ожидание кошмарное, теперь же, от страха леденея, и не знали, рады ли, что их на свет белый ведут.
Двор Трибунала, засыпанный снегом, безжалостно резанул по глазам белым светом, и ведьмы зажмурились, привыкая. Глотнули воздуха морозного, на снег хрустящий, вытоптанный широкой тропой, шагнули. И обмерли все трое разом, шага под мечами витязей не сбавляя, — посреди двора стоял Елисей.
— Живой, — одними губами сказала Огняна, неловко всей ладонью сразу вытирая глаза, защипавшие от слёз и невыносимого яркого света. — Живой…
— Один, — так же неслышно сказала Ясна.
Елисей стоял посреди двора, строгий, собранный, в полном душегубском облачении, вооружённый и ко всему готовый. Смотрел на Огню прямо, одними глазами обещая — что бы ни было, я здесь. Я с тобой. На Зоряну с Ясной поглядел, к Решетовской глазами вернулся и очень быстро пальцами правой руки сверху вниз качнул и головой мотнул отрицательно.
От этого его движения Яся споткнулась, а Огняна, наоборот, облегченно и радостно вдохнула морозный воздух.
— Потерь нет, — шепнула она, чуть повернувшись к сокамерницам, с трудом оторвав от Елисея взгляд. Голос сорвался даже на шепоте — горло перехватило. — Потерь нет.
Ясна вдохнула воздух с силой, как будто не дышала до того. Заморгала часто, ком в горле сглотнула. А Зоряна на миг волшбой какой-то перелилась, будто краше стала. Стражники, покачав головами, ввели осужденных в здание Трибунала и закрыли за ними высокие двустворчатые двери. Ведьмы переглянулись и не сдержали улыбок. Глядишь, не так страшен суд, когда во дворе их княжич Глинский ждёт, и потерь нет. Значит, пересмотр, и, в худшем случае, приговоры оставят как есть. Нет потерь! Нет!
Коридоры Трибунала были широкие, пол — блестящий, лавки — резные, стены листьями, птицами да цветами изрисованы. Зорю всегда эти цветы забавляли. Узнал, мил друг, что вешают тебя или на рудники отправляют, идёшь к выходу, на цветочки глядишь. Тут — ромашки, там — мак, а здесь, гляди-ка, чертополох выглядывает! Красота!
Сейчас, однако, любоваться не пришлось. Девчонки с удивлением вокруг себя смотрели: людей немеряно — кто с бумагами, кто с оружием, кто в компании, кто один. И все снуют, все шепчутся. Ведьмам указали на лавку, двое витязей стали по обе стороны, со стеной едва не слились.