Яся перед третьими дверями спокойная стояла, как лист перед травой, когда они открылись, внутрь уверенно шагнула. Да вдруг отшатнулась, назад подалась, в стражу спиной врезавшись — у одной из стен дядя Гурьян сидел. Тот, чьим ходатайством Ясна Владимировна Полянская пожизненную высшую меру наказания получила.
Во дворе Трибунала Елисей тяжело покачнулся, но устоял на нетвердых ещё, ноющих ранами ногах. Глаза прикрыл, от слишком яркого света спасая. Подышал колючим морозным воздухом, со свистом выдыхая. Несколько раз сжал ладонь в кулак, унимая пульсирующую в руке боль. Стой, княжич, пока ноги держат, стой. Сейчас жизнь твоя решается.
Он отошёл чуть поодаль, к двум оседланным оленям, но так, чтоб Огня сразу его заметить могла. Ремень арбалета хладнокровно перестегнул в боевое положение. Если она выйдет со входа для осуждённых, он отобьёт её. И плевать на Игоря, на древлян и собственные раны. На Правь плевать, и на всю страну — тоже.
Елисей был спокоен и сдержан, и холоден. И все равно вздрогнул, когда счастливая сияющая Огняна вылетела из главных дверей Трибунала — тех, через которые выходят оправданные. Огня с разбегу мужу на шею бросилась. Глинский дернулся, отступил на шаг, и громко, сильно ухватил ртом воздух, когда душегубка бешеная в него с разгону врезалась. Застонал коротко, зажмурился, а Огню не отпустил.
— Тише, душа моя, тише, — попросил он сиплым чужим голосом, обнимая её только одной рукой.
Огняна голову вскинула, отстранилась, глазами жадными в Елисея вцепилась и привычным взглядом всё сразу ухватила — и шею, белым льном перемотанную, да меховым воротом от мороза прикрытую, и руку плохо гнущуюся, и над бровью царапину хорошо затянувшуюся, и губы, от жара потрескавшиеся, едва поджившие, и что стоит Елисей не слишком уверенно.
— Это всё? — потребовала она жестко.
— Не всё, — неохотно прохрипел Елисей. Негромко, на большее силы его голоса не хватило. — Позже, ладно?
И глазами вправо указал, а Огняна послушно голову повернула. Мирослав сидел у самых дверей Трибунала, так что, если не оборачиваться нарочно, не заметишь. Прямо на камне сидел, плащ подстелив. Глаза у него закрыты были, лицо в свежих шрамах, будто волколаки драли, одна нога в лубке. Бледный Соколович был, чуть не синий. И спокойный, как река. Ну, как всегда, когда от беспокойства с ума сходил. Огняна на Елисея посмотрела, на двери в Трибунал, на Мирослава снова. Почувствовала, как обнимающий её Елисей с ноги на ногу переступил, чуть больнее её плечо сжимая — ему было до леших тяжело стоять.
Знакомый громыхающий голос разнёсся по площади — Громыка с Зоряной шли, ругались по обыкновению. Вернее сказать, один Любомир и ругался. Душегуб возмущался, размахивал руками, а ведьма, подставив лицо летящим снежинкам, щурилась и смеялась невпопад. Этот смех, знать по всему, раздражал Любомира до бешенства.
— Ты хоть знаешь, каким я там ужом вился? Да вообще сколько!.. Да как!..— бесновался воевода.
— Угу, — кивала Зоряна, рассматривая на снегу свои следы. Придержала Любомира за пояс — постой, дескать. Обошла его кругом, любуясь на отпечатки от кроссовок. Глазами в ту часть площади стрельнула, где у калеки безногого стоял высокий седоватый душегуб, и глядел и на неё и мимо. Вздохнула с удовлетворением, Зимина признав, дальше потопала, кроссовки в снег зарывая, снежинки губами ловя. Громыка глаза закатил, чуть не взвыл.
— Волхвов даже на ниточку сдвинуть невозможно! А здесь удача такая, ходатайство великокняжеское! Игорь сроду ни за кого не просил у судейских! Ну что ты ржешь, Зоря, как конь у воеводы! Да придумал бы я что-нибудь на твои ночи!
— Угу, — заулыбалась еще веселее Зоря, волосы короткие свои разлохматив.
— Слушай, матушка, — резко осадил лошадей Любомир, — а что это ты с утра такая сговорчивая? Не заболела, спаси Перун, чем? Холера там, оспа черная, или, может, бешенство какое опасное?
Зоряна снова закивала, захохотала. Протянула сквозь смех, всхлипывая.
— Так я ж сейчас с волшбой, Любомир наш свет Волкович. А значит — умница-разумница. А умницы — они с молодцем не спорят ни в жизнь. Какую глупость тот ни скажет — кивают, соглашаются, а потом делают по-своему.
Зоряна остановилась, шарф широкий намотала так, чтоб стриженые волосы закрыл, и добавила своим обычным насмешливым тоном:
— А вот про ночи мои, с которыми ты что-то придумать хотел, это интересно. Ты, птица Говорун, что в виду-то имел?
И не дожидаясь ответа, закружилась, руки раскинув, опять засмеялась. Остановилась, распахнула глаза, оглянулась по сторонам — а калека уж один остался. Засмеялась, к Огне бросилась. Обняла коротко, подмигнула Елисею. И только потом, в глазах у обоих сомнение прочитав, ко входу в Трибунал повернулась, Соколовича наконец увидела. Нахмурилась.