— Знать, такова судьба моя, — улыбнулся Елисей и сказал совсем сипло:
— Огняне Елизаровне и проиграть не зазорно.
Огня, как и полагается, глаза ресницами притенила, да тут же на Игоря глянула смело. Уверенно глянула, не так, как осужденная могла, а как славная ратница имела право.
— Поглядим, — хмыкнул Игорь, сверху вниз душегубку осматривая. — Вина пришлю.
— В казармах столы накрыты, — с поклоном отвечала Есения, по праву княжеской речницы подступая к разговору. — Ни одного терема на всех не станет.
Елисей закашлялся сильно, от Игоря и душегубок отворотившись, махнул на притихших дружинников, прохрипел жене едва понятно: «Приглашай». Огняна вперёд вышла, всем разом поклонилась, ко всем разом обратилась звонко, громко:
— Товарищи ратные, воины славные! Судьба наша — кровь вместе лить, но сегодня нам вино вместе пить. Благословите душегубов Глинских.
— Ура, Елисей Иванович! — крикнули разом ратные. — Ура, Огняна Елизаровна!
Рыжая полумавка Есения косами тряхнула, арбалет взведенный вверх подняла — перед ней войско ратное расступилось, проход образовав. Вдоль прохода дружинники стали лицом друг к другу, мечи, что так и не были в ножны вложены, к небу подняли. За ними остальные повторили, и тогда Есения, опустив арбалет, вдоль прохода того стрелу пустила. Низко стрела полетела, ленту алую за собой неся. У самого края толпы ратной стрела та упала, лента на снег легла, на маки багряные распалась. Рдели живые маки на снегу, как кровь на поле ратном, вино на скатертях браных, румянец на ланитах девичьих. Вся судьба душегубская в тех маках была.
Елисей с Огняной ступили на дорогу алую, под мечи острые, мимо братства дружинного. Рука об руку, в одно дыхание. Навстречу им — улыбки искренние. В глаза им — глаза дружеские. Впереди им — дорога без конца. До ножниц Пряхи и дальше.
— Котя-я-я-я!!! — закричал высокий детский голосок и засмеялся заливисто.
Глинские едва успели до стрелы упавшей дойти, как маленький меховой комок врезался в Огняну, за ноги ухватил, отпустил, запрыгал радостно:
— Коть, коть, покружи-и-и-и!
За Светозарой спешила Василиса, без видимого труда неся на руках завёрнутого в шкуры и недовольного этим Сейку. Дружинники загалдели, засмеялись, заговорили все разом. Елисей сына названного принял, поцеловал, Володе подоспевшей отдал — тяжело на руку было. На кружащуюся Огню с мелкой поглядел, улыбнулся, с ноги на ногу переступил.
— Елисей, — Мирослав, больше не похожий на каменного идола, подошёл, не хромая, перышко побратиму протянул. — Яся приберегла.
— Ну что, Огняна Елизаровна, — хмыкнул Глинский, за перо поблагодарив да к жене поворотившись. — Отнял у тебя Мирослав Игоревич победу лёгкую. Во всю силу биться сегодня буду.
Огняна засмеялась радостно, Светозару на землю опуская, Володю обнимая. Только молвить что хотела, как коренастый душегуб Святослав фыкрнул тихонько, сказал наставнику неодобрительно:
— Поддался бы ты, Елисей Иванович…
— Поддамся — рушник на перекрёстке порванный уже к утру лежать будет, — отмел княжич. — И то лишь потому, что она его всё это время искать станет.
И снова смех, и радость встречи, разговоры, шум и славления. Василиса, детей пристроив, к Игорю подошла, о чём-то очень серьезно с ним заговорила. Дружинники товарищей своих живой волной за собой потянули — всё к чертям, всё закончилось, пировать!
— Любомир Волкович, пошли кого за Шкетом, — попросил Елисей Громыку, который, смеясь да скалясь во всю ширь своих волчьих зубов, глядел на Зоряну. Ведьма улыбалась снова подле Зимина. — Пусть вещи девчонок притащит из коммуналки. И медовуху из терема, бочонков десять.
— С нами Младка, — невзначай напомнил Громыка, кладя большую руку на не дрогнувшие плечи полумавки. На Зоряну посмотрел нехорошо, на Огняну взгляд перевёл, лишь бы ещё больше не разозлиться. Глинская поглядела на наставника сочувствующе. Есения под его рукой нахмурилась.
— Пятнадцать бочонков, — решил Елисей.
Двери Трибунала отворились, и верховный судейский волхв вышел, подметая длинной бородой крыльцо.
— Княже, — обратился он к Игорю просительно. — Сделай милость, погони ты этих бесчинцев, Живой прошу. Работать никак не возможно, шумят, окаянные, аки море в шторм.
— Ты меня со стражей не перепутал часом, Звенислав Глебович? — поднял бровь великий князь.
— Робееют стражники, великий княже! — покачал головой Звенислав Глебович. — Здесь душегубов больше половины! И Яга Остромировна с Василисой Всеволодовной!
Дружинники грохнули дружным лошадиным ржанием и потекли прочь со двора Трибунала. Кто-то посадил на шею Светозару, кто-то — младшего Елисея, остальные шли, мечами о кольчугу ударяли.