Глинский за товарищем проследил, прикинул пути к отступлению и кликнул Шкета.
— Делай, что хочешь, но чтобы в терему их не было, — шепнул Елисей, держа Шкета за разноцветное ухо. Огняна засмеялась в рукав. — Ни с песнями, ни с обрядами, ни с чем. Понял?
— Твои всё равно спать заявятся, — пожал плечами барабашка и перекрутился вокруг своего уха.
— К утру, — решил Елисей. — Чтобы перед дорогой выспаться ещё успели. Простыней им надзорщицких прихвати, кикиморам скажешь — я велел.
— Вот как ты, княжич, хочешь всё и сразу ухватить, а? — возмутился Шкет.
— Я не хочу, я ухватываю, — хмыкнул Елисей и отпустил барабашку. На жену посмотрел, за руку её взял, улыбнулся хитро.
Когда хмельные удалые дружинники решили, что пора с песенками да шуточками похабными вести молодых домой, оказалось, что места Глинских давным-давно уже пустуют.
— Нет.
— Огняна! — вполголоса возмутился Глинский.
— Ни за что, — повторила она и на всякий случай отодвинулась от руки Елисея.
Они стояли на крыльце белого терема, и княжна Глинская не давалась раненому мужу на руки. Елисей вроде как и забавлялся, а настроен был серьезно — спиной на двери оперся, проходу Огне не давая. Перенести молодую через порог — дело чести, а уж раненому душегубу — и подавно. Огняна о том и слышать не желала — Елисей, хоть и пером пролеченный, всё же сипел и хрипел, и иногда спотыкался, а небольшие раны да синяки так и вовсе остались на месте все до единого.
— Это приказ? — попробовал княжич зайти с другой стороны, не шибко в успехе уверенный. Его голос устал, был чужим и слабым.
— Мы в одном чине, — не удержала улыбки Огняна и ехидненько покачала головой.
— Мужа полагается слушаться? — предположил княжич и тут же сам себя оборвал:
— Ну да, кому это я. Мы в замкнутом круге, мавка.
— Раны важнее всяких порогов! — мягко ответила Огня, все равно близко к душегубу не подходя.
— Честь важнее всяких ран! — возразил Глинский чересчур громко и закашлялся.
Огня на его кашель поморщилась — они с Любомиром как два сухоточных, только один от мороза и пореже, а другой — от крика и почаще. Душегубка вздохнула душераздирающе.
— Стало быть, не пустишь? — спросила притворно-грустно.
— Саму — нет, — почти шепотом ответил Елисей.
— Тогда в казарме отдохну, — все так же притворно смирилась Огня и развернулась уходить. — Там у надзорщиков простыни, говорят, осо…
Поворачиваться спиной к Глинскому было дурной затеей, но Огняна как всегда недооценила наставника. Едва она выпустила его из виду, Елисей Иванович ухватил её за пояс той рукой, которая была здоровее, и под звонкий девичий хохот внёс жену в дом.
— Я тебе это припомню, — почти серьезно заявила она, едва отсмеявшись.
— Не сомневаюсь, моя радость, — Елисей поцеловал угрожающе наставленный на него палец, стянул с Огняны ненашенскую дубленку, бросил тут же в сенях. Рукой на вход в светлицу показал.
— А вот теперь можешь и сама. Входи, владей, — сказал тихо и тепло, а поглядел так ласково, что Огня и сердиться забыла, и смеяться.
Никогда ещё прежде Елисей не смотрел на неё так свободно, без тревог и оговорок, без опасений и сомнений. В его глазах было столько любования и торжества, и уверенности, и счастья, что Огня зарделась, глаза долу опустила и лицо к стене отворотила. Улыбнулась будто себе самой, взглядом из-под ресниц темных на княжича своего метнула, да и в библиотеку вошла, от глаз тех спасаясь.
И остановилась, оробев почти. Это был теперь её дом, её полностью - не где она дочерью нелюбимой, не где юнкой на казённых харчах, и уж точно не где осужденной никому не нужной. Где сама - хозяйкой. Она - хозяйка, а Елисей - муж. В самом деле муж, и дышать стало трудно. Всё, что было между ними, и даже обряд там, в далёком заснеженном парке ненашинского мира, теперь казалось каким-то не совсем серьезным. Любить Елисея, быть с Елисеем, через пламя лиловое в венцах золотых с ним прыгать - то о любви было, о том, чтобы скрепить навек и так давным-давно воедино сросшихся. А терем - это было о другом. О жизни вместе. Не в шалаше в лесу, не среди десятка друзей в какой-нибудь заброшенной избе, и даже не в том домике в лесу, в котором она с ним не осталась. В терему княжичей Глинских. И она теперь - княжна. Огняна Решетовская - душегубка, воевода и княжна. И к этому нужно было привыкнуть.
Хорошо, что завтра в поход. Она почти боится этого терема.
— Привёл, — прошелестело по дому едва слышно, так тихо, что можно было и за сквозняк принять.