— Как привёл? Опять привёл?! — во весь голос возмутилась самобранка, упирая уголки в столешницу, будто руки в бока. — Елисей, ещё одна?! В доме горниц на всех не хватает, в доме посуды на всех не хватает! Куда очередную?!
— Я не очередная, — горделиво фыркнула Огняна и руки на груди скрестила. — Я единственная.
— Ой! — опали уголочки скатерти. — Неужто и вправду привёл?
— Ага, — беспечно согласился Елисей, отстёгивая меч.
— Крык-кык, — скрипнули сапоги-скороходы под лавкой.
— Хорош там скрипеть, старые, — возмутилась самобранка. — Огняна пришла! Заживем!
— Крык-кык-кык! — отозвались сапоги.
— Бр-р-р-ром! — где-то в глубине дома грохнул крышкой волшебный сундук.
— А-ну цыц, — шикнула на них самобранка. — Без вас известно. Огнянушка, садись, ласточка, садись, милая! Проголодалась, касаточка? Ты что любишь? Я сейчас, я всё, ты только скажи!
Душегубка на мужа поглядела, а тот, кольчугу немного неловко снимая, улыбнулся и кивнул ободряюще. Огня головой по сторонам повертела, из своей кольчуги выпуталась, подумала, куда положить. Хотела спросить, да на взгляд Елисея наткнулась и положила, куда рука потянулась. К столу подсела, самобранку безотчетно расправила — скатерть вздохнула облегчённо-радостно и тут же явила перед новой хозяйкой большое блюдо всяких разностей. Огняна улыбнулась, поблагодарила, а есть не стала. Послушала, как тихо сапоги перескрипываются со ставнями, самобранку погладила и спросила её мягко:
— А о чём они говорят?
— Известно, о чём, — ответила самобранка чуть сварливо. — Пустота одна. Сундук радуется, что пригожая, что Елисей тебя любит пуще жизни, стало быть, наряды для тебя в нем храниться будут самые лучшие, а он красивые любит, старый пень. Ставни починки просят, и за коньки на крыше тоже слово замолвить хотят. Сапоги — а вот те да, те ворчат, что хоть ты разгонишь этот постоялый двор, душегубы одну влагу с улицы носят, а они, сапоги, значится, от влаги того, тускнеют. Ту же уже казарма, а не приличный терем! — взвилась вдруг скатерть. — По трое в одной горнице ночуют, окаянные, дак ещё и за белобрысой нынче муж явился, да с чадом, да со сварой! Будто мало мне было тех двоих! О, Огняна, а мы кухню обновим? — сбилась волшебная скатерть. — И на печке, которая сейчас холодная стоит, два изразца на честном слове держатся. А у этой — не чищен дымоход. Топить все знают, а как почистить — охочих нет! А книги, книги по росту надобно!..
— Будет тебе, — чужим непослушным голосом потребовал Елисей у скатерти, когда глаза Огни стали совсем уж ошалевшими. — Лучину дай лучше.
— Лучину, — бездумно повторила Огня, и руки её дрогнули. Ей полагалось зажечь семейное огнище. Её, дочери бражников, — семейное огнище.
Она только-только нашла в себе спокойствие с самобранкой поговорить, а тут - лучина. Какое вообще она имеет право к печи в этом доме касаться! Кто вообще придумал эти обряды! Не надо ей ничего, в лес, в стан, в поход! Она не княжна, она никогда не умела и не хотела уметь быть княжной!
Рука Елисея легла на плечо, и Огняна благодарно ухватила её тут же, сжала, ответного уверенного пожатия дождалась. «Всё хорошо», — значило это прежде. «Я тебя люблю», — значило это сейчас. Огня лучину со стола взяла смело, следом за Елисеем поднялась. Выдохнула рвано.
Печь выходила в библиотеку теплым блестящим боком, а горнило, прикрытое кованой заслонкой, было в горнице, которую занимали Есения и Зореслава с дочерью. Идти в чужую, почитай, комнату с таким особым делом не хотелось, и Елисей погладил выложенный расписными изразцами бок да тихонько попросил:
— Дом, а повороти-ка к нам печку.
В ответ на его слова печь заворочалась, роняя на пол щепки и крошки, вздохнула, охнула и стала горнилом к княжичам. Огня за тем действом во все глаза глядела — их изба, та, в которой она до двенадцати лет прожила, такого не умела, а коли и умела, ни за что бы не сделала.
Елисей заслонку отодвинул, поленца берёзовые, что сложены были, поправил, и к Огняне повернулся. Руку её, что лучину сжимала крепче, нежели меч в бою, ладонями бережно обхватил, кивнул, и оба Глинских на лучину подули, зажигая. Елисей ладони разжал, руку тонкую выпуская, и Огняна, от волнения и восторга не дыша, зажгла тонкую сухую бересту. Могла. Имела право.
Огонь весело побежал по дровам, облизнул их и полыхнул сильно и размашисто, в восхищённых глазах Огняны отразился. Елисей заслонку на место поставил, Огню к себе притянул, поцеловал крепко, да почти сразу душегубку от себя отодвинул, и, кашель давя, к самобранке шагнул. Пальцами по скатерти постучал — та молча явила лекарство в плошке.
— Расскажи, — попросила душегубка, едва он отставил пустую посудину. В два легких шага пересекла разделявшее их расстояние и обняла Елисея со спины. Щекой к его непривычно мягкой свитке прижалась, глаза зажмурила, дыхание затаила.