Она уже спрашивала его, пока ехали з столицы в Синичанку, но Елисей, рассказав всё о древлянах и душегубах, о Любомире и Игоре, о собственных ранах сказать не успел или не захотел. Теперь же, продышав, поймав горлом что-то, напоминавшее его прежний голос, ответил:
— Как назад повернули, в первый же вечер мы с Миром вдвоем на одну арбалетную растяжку наступили. Единовременно с неё сошли, стрелы на двоих поделили. Перьев у Мирослава не осталось, все на Любомира ушло. Мы очнулись только в терему, и то только лишь потому, что от этого шума даже усопший проснётся. Оказалось, что вы уже в каменном мешке, и ходу к вам никакого. А Есения нас выхаживать помогала, к Игорю бегала, да и не подумала вас предупредить. А остальные на неё понадеялись.
Огняна объятия разжала, под руку Елисею юркнула, лицом к нему стала. К повязке на шее коснулась.
— Нет спасения от растяжек, Елисей. Не бывает так, чтобы все стрелы мимо, да ещё и мимо двоих.
Глинский её перехватил, к себе прижал, очелье расшитое с кос её темных стянул, на стол бросил. Сказал ласково:
— Василиса заговор на нас поставила, а говорить о том не стала.
Их действительно спасла Василиса. Она отдала три года жизни, дабы наложить на трех воевод редкий, невиданный заговор — от дальней смерти. Вот только не сказала им о том, дабы не лезли на рожон, терпение Пряхи не испытывали.
— Скольким людям я должна, — выдохнула Огняна, по короткой бороде Елисея пальцами проводя. — Вовек не отплатить.
— Они и не ждут этого, душа моя.
— Так потому и не отплатить.
Они постояли, обнявшись, помолчали. Послушали, как потрескивают в печи дрова, как едва слышно, неощутимо бьется сердце большого белого терема. Сплетаются руки, сливается дыхание. И разом ощутили, что только сейчас обоих отпускает нечеловеческое напряжение последних месяцев.
Месяцев? Лет.
— Не верится, — шепчет Огняна, в который раз пряча лицо от невозможных Елисеевых глаз, жадных, горящих. — Не верится.
Горячие губы целуют её заплетённые волосы. Прижимаются к виску. Широкая ладонь на затылке. Огонь на губах. Погасшие свечи. Лиловый свет, струящийся из их ладоней.
Под утро в терем очень тихо и осторожно вернулись почти все квартирующие там душегубы. Хмельные или трезвые, они скользили по светлицам бесшумно, ни одна половица не дрогнула. И, пожалуй, если бы не ворчание самобранки, княжичи Глинские и не проснулись бы. Но скатерть не смогла сдержать недовольства, Шкет с Кошмой немедленно на неё накинулись, Яся уронила что-то стеклянное, Зореслава расхохоталась хуже летавиц. Семилетка Ярина уронила что-то потяжелее, терем содрогнулся. Елисей застонал и накрыл голову подушкой. Огняна неслышно рассмеялась и коротко поцеловала мужа. Кто-то постучал во входные двери.
— Надо спуститься? — спросила Елисея Огняна, удобнее устраивая голову на его плече.
— В этом доме столько народу, как-нибудь справятся, — проворчал княжич, подгребая под себя Огню. — Придут, если что.
И уснул окончательно, чтобы проснуться далеко после рассвета. Огняны рядом снова не было, но ведь белый день, могла давно подняться. Подавив дурное предчувствие, так благополучно отметённое вчера на пиру, Елисей принялся одеваться и убеждать себя, что теперь-то уж всё действительно хорошо.
Со двора донесся пронзительный женский крик.
Глава 32. Прощание
Елисей выбежал из терема с мечом наперевес. Глаза, от света яркого заслезившиеся, протер. Еще раз протер. Выругался. В его саду, на снежку беленьком, мягоньком черный аспид сидел, двумя хоботами дымил. Здоровенный, блестящий, шипастый и рогатый, то ли гад ползучий, то ли птица летучая. Клювом острым щёлкает, крыльями снег метёт, четырьмя лапами с когтями стальными камень царапает. Пристроилась волшебная тварюшка на его, Елисеевом, заборе, поваленном на снег. Глинский точно помнил, что вчера ещё забор стоял, а теперь только половина оставалась, и калитка по ветру хлопала.
Ясна Полянская в едва наброшенном на рубаху кафтане и чьих-то не по размеру больших валенках обнимала змеюгу за шею и уже более не кричала — шептала что-то, прицокивая и приборматывая. Клюв птичий гладила, жуткую морду целовала.
Глинский вокруг себя крутнулся, Огняну глазами ища, а она сама, не замеченная, откуда-то из-за спины под руку Елисею нырнула, взвела на него очи ясные, улыбнулась беззаботно и сушку зубами крепкими отломила. Была она уже в полном боевом облачении, с заново переплетёнными душегубскими косами — теми, что на счастье. Елисей на неё поглядел пристально очень, в висок поцеловал, за поцелуем выдох облегчённый пряча. Только Огня всё равно услыхала и поморщилась. К мужскому плечу в простой домашней свитке головой прижалась, лбом о ткань потёрлась. Облегчение от того, что она рядом, теплом растеклось по телу Елисея. Знать бы, сколько ещё времени понадобится, дабы он привык, что всё уже хорошо?