Ратмир принял Огняну у Елисея, осторожно поднял на руках, стараясь не задеть ноги. Наставник быстро сжал её ладонь на прощание и ушёл хоронить врагов и их лошадей, заметно хромая — на лечение его ран Ратмир потратил немало своей волшбы, и все равно до конца не вылечил.
Молодой душегуб закончил сращивать её кости через добрую четверть часа, и голубоватое теплое свечение его рук погасло. Он поднялся, пошатнулся от усталости, но отказался от помощи пришедшей в себя Решетовской. Тяжёлой, будто хмельной походкой пошел прочь — снова к ужасно слабой Владимире.
Огняна села на шкуре, на которую её положил Ратмир. Нащупала кудрявую теплую цигейку, посмотрела на свою ладонь. И не шкура это вовсе, а подбитый шерстью плащ Елисея. Все вокруг суетились, ходили, лечили друг друга, перетягивали раны, улыбались ей. На поле Елисей с несколькими дружинниками гонял падальщиков.
Ноги больше не жгло, они тихо гудели от пят до колен. Страшные порезы, ссадины и ушибы Ратмир не лечил, не тратил зря силы. И теперь, когда боль многократно переломанных ног более не тревожила её, мелкие раны роем злых ос терзали ведьму. Больно, тяжело и как-то муторно на душе. Едва не угробила целый отряд. Может, всё-таки убила Владимиру. Зато победили. Зато убили, да не одного ненаша. Наверное, это хорошо.
Плохо, трудно. Встать, завернуться в плащ. Не верить своим ногам. Дойти до опушки мимо таких же ошалевших немного товарищей. Сесть на первый удобный корень. Вынуть кинжал — нашли, вложили в ножны, надо же! А, может, она его и не выпустила из ладони даже безсознательная. Как-нибудь, рискуя слишком резким движением отхватить себе уши, Огняна принялась под корень срезать волосы.
— Эй, ты что делаешь? — Елисей поймал в воздухе её кинжал, выхватил из выпачканной ладони. Решетовская посмотрела на вымазанного кровью и грязью наставника. За его спиной несли очередного убиенного.
— Чтобы никто и никогда не мог больше ухватить меня за волосы, — выплюнула она, отбирая кинжал. Чуть смягчившись, добавила:
— Отращу, когда война закончится.
Война для неё не закончилась, волосы по-прежнему были обрезаны коротко.
— Проснись, проснись, болезная! — душегубицу трясло, как на ветру, — проснись, ты мне детей перепугаешь. Что у вас в этой комнате за привычка — вопить, словно кожу живьем сдирают?! Ты ещё и погромче своих девок будешь. Семейное это у вас, что ли?
Огняна послушалась, зажала ладонями рот и открыла глаза. Уставилась на круглую бабу со стогом на голове. Что-то было у нее, что-то такое вкусное. И кажется, дочка ещё была? Даяна. Вспомнила, Даяна.
Даяна, махнув стогом, одной рукой усадила душегубку, подсунув той под спину подушку. Второй перевернула на сухую сторону влажное от светкиного чая одеяло, замотала Огняну до самой груди. Села рядом, двумя пальцами растянула Решетовской губы — ей! той, которая одним махом голову может снести! И сунула в рот какую-то трубочку. В горло потек чай с клюквой, медом и мятой. Огня глотала, чуть не захлебываясь, изо всех сил стараясь не моргать. Даже на секунду прикрыть глаза было очень страшно. Безумно страшно.
Даяна что-то объясняла, Огняна не слушала. Потом она ткнула бордовым ногтем на стул рядом с кроватью, оставила там бутылку с трубками и ушла, тихо прикрыв за собой скрипящую дверь.
— Боиш-ч-шься? — буднично поинтересовался попугай с подоконника. Огня переглотнула. Прикрыла глаза ладонью, ресницы щекотнули пальцы. Не закрывать, не закрывать. Её сон был настолько реальным, что даже ноги болели абсолютно явственно.
— Меня зов-вут Вор-р-р-робей, — не обращая внимания на трясущуюся душегубку, сообщил серый. Подумал и раздраженно добавил:
— Кап-питан. Кап-питан Вор-р-р-ро-ро-обей.
— Сел бы ты на стол, Воробей, — вспоминая, как пропадает все, что оказывается на этом рассохшемся чудище, прошептала Решетовская. Слушать пернатые откровения было выше ее сил. Одной рукой попыталась стянуть пропотевшую футболку, второй ногой — выудить вещевой мешок из-под кровати. Она точно помнила, что в мешке была смена белья. — Садись на стол, смотри, какой он удобный и красивый.
В ответ услышала странно-скрежещущее шипение, похожее на смех. Умная птичка. На эту развалину добровольно сесть — совсем без ума быть.
— Вор-робей не дур-р-рак, Вор-р-р-робей совсем-м-м не дур-р-р-рак, — сообщила ей птичка. Его очень хотелось чем-то огреть, а ещё заткнуть вопящих в коридоре детей, но Огняна не смогла. Подкатывала тошнота, и она подняла с пола кружку с горькой водой, от которой в прошлый раз — ей казалось — стало легче.