Витязи вздохнули. Огня ногами в землю прочнее упёрлась. Это своими дружинными, кто с тобой не один бой прошел, командовать сподручно. Они сами за тобою хоть в огонь, хоть в воду, хоть к Пряхе под ножницы. А тут — дружина, что её не знает, мало того, сызнова собранная, они и между собой ладу пока не имеют. Загадал ей Елисей загадку, от души загадал.
С другого боку — спасибо, хоть не душегубов дал, уж те-то её точно в пыль бы стёрли.
— Ну, ты же понимаешь, — начал меж тем всё тот же северянин, меч обнажая.
Он был выше её на две головы, а Огняна не тренировалась полтора года — не считать же за тренировки бои с Соколовичем три ночи в седьмицу, когда ей сны показывали, право слово. И левая рука, пострадавшая в борьбе с тыквой, порой ещё болела и дергала. Но если витязь её победит, не видать ей воеводства. Зато сраму…
— Понимаю, — кивнула она и, не отстегивая от пояса взведённого малого арбалета и не меняя выражения лица, стрелой выбила меч из рук витязя.
С нескольких шагов да для справного душегуба попасть в меч — не велика беда. Храните, боги, Есению, что всегда носит свой взведенным, и сегодня утром при Огне стрелу в ложе вогнала, ремешок предохраняющий пристегнула и на подругу глянула со значением — повтори, мол, пригодится. Мы всегда на войне.
Огняна рванула лук со спины, перехватила, стрелу из колчана дернула, рослой дружиннице шлем с головы снесла.
— Волосы красивые, жалко же прятать, — сказала воевода с усмешкой, лук опуская и витязей спокойно, но цепко оглядывая — будут ли ещё желающие потягаться с нею.
Девчонки рассмеялась, шлем поднимать стали, на Огню поглядывать приветливо. Молодцы не спешили — не так просто витязю лихому перед девицей колено склонить да меч положить, пусть она и душегубка. Душегубка же взгляда со шлема не сводила, и первая же дружинница, что металла коснулась, руку отдернула резко.
— Горячий! — пожаловалась девица.
Вокруг шлема начал плавиться снег. Витязи загудели одобрительно.
— В заговорах соревноваться будем? — спросила Огняна северянина, отводя глаза от шлема.
— Не будем, — белозубо улыбнулся тот. — Добро же. Кому присягать прикажешь?
Огня с трудом сдержала вздох облегчения и удержала лицо.
— Огняне Елизаровне.
— Решетовская? — спросил кто-то из молодцев, вглядываясь в неё недоверчиво.
— Глинская! — обрадовался кто-то из девиц. — Вечор в западной казарме Елисей Иванович свадьбу играл!
Огняна кивнула, слова не молвила — боялась, от волнения голос предаст. Меч, Елисеев подарок, из ножен вынула, в заснеженную мерзлую землю перед собой воткнула. Один за одним витязи, как стояли, мечи вынули, на колени опустились, а мечи перед собой положили, рукоятью к воеводе. Шлемы сняли, головы склонили. Так когда-то она сама Елисею присягала, в первый день минувшей войны. Теперь же войны не было, и враг побеждён, а она, Огняна, — жена и воевода.
Что-то жгучее коснулось затылка, и душегубка повернула голову к крыльцу княжего терема. Елисей смотрел на неё, и улыбка его была торжествующей. Он гордился. Огня отвернулась от мужа, меч из мерзлой земли выднрула. Витязи поднялись один за одним, без стеснения обступили свою воеводу — спрашивали, рассказывали, рассматривали.
Долго ли коротко, а на княжем дворе, на лобной площади стали собираться душегубы. Елисея ещё не было, а вот Полянская и Лешак уже вдвоем чуть поодаль стояли, под деревом. Стояли и смеялись чему-то. Потом к Огняне повернулись, к себе поманили и снова засмеялись.
— Попрощаться зашли, воевода, — весело мотнула вокруг головы странно-переплетенными косами Ясна, — отправляем меня в пески зыбучие, а Зоряну Ростиславовну — в тюрьму коммунальную.
Решетовская нахмурилась — неприятно было такое про Зорю слышать. Особенно от Яси. Повернулась к Лешак, прищурилась. Спросила очень ласково, о чем со вчера хотела:
— Уверена в том, что вчера сделала? Двадцать лет у ненашей прожить — не поле перейти.
Ясна кивнула в такт Огниным словам, соглашаясь, а сама глаза от обеих девчонок спрятала. Зоря, наоборот, глянула на соседку по каземату прямо, сочувственно и насмешливо. И ответила по-доброму, словно давно об этом думала и смирилась уже со всем, что скажет, что сделает и что дальше с ней станется. Только вскользь прикоснулась к очелью вышитому, которое в коммуналке, понятное дело, не носила. И которое ей шло, очень шло.
— Ну что ты, Огня, какие там двадцать лет? Ты ж ведьма умная, понимаешь, что мне у неволшебных весь свой век коротать. У наших кто меня ждет, кроме Яси? Имя опозорено, в науку ход закрыт, а к сыновьям закон не допустит, своей Василисы-то у меня нет.
— То-то тебя великий князь вызывал на разговор близкий, — кивнула Решетовская, — небось, почти час при закрытых дверях твердил, какая жалкая ты кикимора, Зоряна Ростиславовна.