— Бросил пить, что ли, радость наша переливчатая?
Переливчатая радость немедля обиделась не на жизнь, а на смерть, о чем не замедлила сообщить глухим басом:
— Дети, Зоренька, дети! С детьми я никогда не пью! Огня, а, Огнюшка? А уболтай Зореславу, чтоб та свою мелкую оставил в терему, а сама пусть в поход с мужем шлендрает! Веселее нам станет! А то этот Иван Ратмирович доведет меня до разрыва сердца за эти полгодика.
— Ага, — согласно закивала Огня. — В одном терему ты, коты, Светозара, Сейка, и Ярина! Да о чем речь, Елисею ж гнездо семейное ни на ноготок не жаль, разносите его к бесам!
Домовой насупился, лохмы дыбом поставил, когти выпустил. Потом обратно втянул. Почесал в затылке, вздохнул. Махнул хвостом, прищурился лукаво. Огняна головой помотала:
— Не надейся, — пропела весело. — Володя с Кошмой все равно остаются за старших над детьми, и не пытайся даже у меня поблажек выпросить. Как Елисей сказал — так и будет.
— Ла-а-адно, — буркнул Шкет. — Но вот е-е-ежели Иванушка-заразушка с женой поедет, то я Ярину ж можно, да? Елисей будет не против, чесслово!
И кинулся с девками целоваться, пока Огня его и вправду к Глинскому не отправила.
— Зоренька, буду к концу месяца, травушку принесу, которую просила! Яська, коль прокатишь на своем чешуйчатом, все прощу и даже варенье с мятой! Огняна Елизаровна, умница ты наша разумница! Так я Светозаре пятнистого, а Сейке белого?
Одним махом котят у девчонок забрал, на шею всем бросился, оторвался и помчался по площади, вопя и ратных отгоняя скрежетом:
— С дороги, душегуб, иначе зашибу! Убери лапу, у меня поклажа ценная!!!
— Боги, напомни, где ты его только взяла, Зоряна Ростиславовна? — схватилась за виски Огняна, пихая пирог первому идущему мимо витязю, чтобы не мешал. Подняла голову, увидела невесть откуда взявшегося Зимина, который девчонкам показывал: время, время! Озлела — оскомину этот душегуб набил, нечего за Зоряной хвостом таскаться! Повернулась к соседкам по каземату тюремному и вдруг поняла — и правда, всё. И если… Додумать не успела — обе ведьмы потянулись душегубицу целовать. По-полянски, в волосы. И обе улыбнулись так, что сразу ясно стало — они о том же подумали.
— Бывай, воевода Огняна Елизаровна, — улыбнулась переговорщица рыжая, — Ежели чем смогу, Миру говори обязательно.
— Удачи, Огня, — подмигнула детоубийца стриженная. — Ясю через Соколовича всегда найдешь, а за мной не заржавеет.
Обе махнули прощально, повернулись и прочь пошли по площади заснеженной, где их Зимин и три лошади под седлами ждали. Ясна шла, словно пританцовывала. Лешак шагала ровно, четко, словно ратная.
Есения подошла к Огняне, вытершей защипавшие глаза, стала плечом к плечу. На девчонок, которых Зимин в седла закидывал, посмотрела, глазами злыми по крышам теремов пробежалась.
— Не нашла? — спросила Огня, и что-то царапнуло в её душе, сникло.
— Нашла, — горько кивнула рыжая, всё ещё на подругу не глядя. — Сейчас явится, волчья сыть. Вон туда гляди, когда любопытно.
На двери харчевни кивнула, а сама отвернулась, витязям, что кланялись ей охотно, поклонилась коротко, с трудом улыбку из себя выдавив.
— Да нет никого, — покачала головой Огня погодя, когда под её рукой нетерпеливо заиграл волшебный олень.
Только молвила — двери харчевни отворились. Любомир Волкович, трезвый и лихой, шагнул на снег, ладонью короткую бороду почесал. На пороге следом за ним показалась хорошенькая молодуха, узелок, видать, с чем съестным, душегубу сунула. Громыка узелок не взял, покачал головой, молодуху в губы поцеловал крепко, да и пошёл к своим, не оборачиваясь.
— Будет тебе, Есень, — Огняна тронула за кольчужный рукав тетивой натянутую Есению. — Ну это же Любомир Волкович, ну он же…
— Мавка она, — отрубила душегубка, отступая, чтобы кольчуга из рук подруги выскользнула. — Мавка.
И ушла, сапожком снег пнув. Огняна дышать забыла. Мавка. Марина была мавкой, и сбежала она из-под волшбы Любомира. И нашёл её тоже Любомир, хотя Мир всю подноготную, казалось, у соседки выведал, а ничего не заподозрил. И в лесу, когда Огне было пятнадцать, а костёр вокруг стрелы Елисея бросал лиловые отсветы, их видеть могли мавки. И Есению от мавок защитил Любомир. И…
Громыка шел к ним беззаботной вольной походкой. Ближе. Ещё ближе.
Втянув сквозь зубы морозный воздух, Огняна развернулась бежать — ей нужно было немедля найти Елисея. Но каменные руки ухватили её ещё в развороте — Елисей как раз споро походил к жене, и поймал её, удержал, прижал к холодной кольчуге так сильно, что Огняна, ещё бегущая, летящая, оцарапала ухо о нагрудник.
— Тихо, — велел он ей на ухо едва слышно, прижимая её голову к своей груди, чтобы не дёргалась. — Тихо, говорю.