Огняна глотнула обжигающего воздуха и тут же почувствовала, как крепко сжались пальцы Елисея вокруг её руки. С трудом выровняв дыхание, душегубка поднялась на цыпочки — дотянуться до уха Елисея и всё ему рассказать, но Глинский не дал, отстранился, не отпуская жену, потащил её за собой к крыльцу терема, с которого спускалась уже невестка Игоря, Белояра. Красавца, взятая им сыну всего несколько седьмиц назад, дабы её мать, княгиня угличей, бунтовать против великого князя не вздумала. К Белояре подвели самого спокойного оленя, и девица с достоинством села на его серебряную спину. Пропустив статную угличскую княжну, что окинула Огняну взглядом, полным плохо скрываемого презрения и недоумения, душегубы завернули за угол.
В тихом углу двух глухих стен Елисей выслушал жаркий шепот Огни, всё больше темнея лицом.
— В терему, из которого бежал Вольга, нет никаких потайных ходов, — сказал он тихо и ровно, но за спокойствием его чувствовалось неясное какое-то ожесточение. — О ходе, которым он якобы ушёл, всем сказали, дабы умы не смущать. Вольга исчез при помощи волшбы и никак иначе.
Огняна ладони в кулаки сжала, на Елисея поглядела с мольбой в глазах — не говори, не произноси вслух. Забудь, что она только что наговорила, забудь немедля! Она это сказала, дабы ты её успокоил, разуверил, посмеялся над глупыми подозрениями, а не сверкал тревожно глазами и не говорил эти страшные, всё ломающие слова. Молчи, иначе всё закончится, рухнет прямо здесь, а она не готова к этому. Всё хорошо Елисей, всё теперь должно быть хорошо!
Елисей мольбе её не внял.
— До самых ворот древлянской столицы о ветках смородины, что волшбу у древлян забрали, знали только я и Пуг, — продолжил он безжалостно. — Если леший не предатель, то подготовиться у Вольги времени не было. Кто-то дал ему витое кольцо, Огняна. В то утро дал.
Душегубка задышала часто очень. Нет, пожалуйста, не говори. Нет, нет, нет!
— Предатель сейчас на площади, Огняна. Предатель среди нас.
Глава 33. Предатель
За окнами Трибунала в столице северян, в пику наступившей весне, шёл поздний снег. Не густой, но крупный и мягкий. Несколько витязей великокняжеской дружины, что стерегли вход, от скуки перебрасывались загадками да частушками. То и дело их дружный хохот рассыпался по людным улицам града, и какая-нибудь бегущая к торговищу девица на выданье останавливалась, заглядываясь на заезжих молодцев. Рядом под пушистыми хлопьями служки тащили большие котлы и длинные скамьи — вечерний пир в честь Игоря готовили. Суетились, смеялись, роняли лавки. Огибали празднично разодетый люд, что спешил мимо Трибунала. И такая радость в воздухе разлилась-раззвенелась — хоть на гусли накладывай. Где-то уже доехали домой освобожденные молодцы, те, что когда-то излишне яростно против Прави выступали — великий князь помиловал. Один взмах руки, и вместо трёх лет в рудниках — родные тебя обнимают. В их домах особенное счастье сегодня. Пироги пекут, Игоря славят. И ни в ком не сомневаются.
По другую сторону улицы мимо Трибунала прошёл высокий стриженный душегуб, на голову выше всех остальных. По-волчьи улыбнулся кому-то и свернул в проулок. Огняна Решетовская, ныне Глинская, стоя у окна судейской светлицы и глядя в спину уходящему Любомиру, дернула головой, да так сильно, что держащая косы шпилька вылетела и тихо звякнула о деревянный пол. Елисей, что над бумаги сидел, поднял глаза на жену, подождал. Кивнул сам себе, поднялся сам и шпильку с пола поднял. На подоконник рядом с тонкой ладонью положил. Сжал плечи юной воеводы, обнял, даже через кольчугу теплом согревая.
— Среди душегубов нет предателей, — прошептала Огняна, беспомощно ударяя кулаком в расписанный птицами переплёт окна.
— Потому что их убивают на месте, — ответил Елисей строго. — А нам только предстоит.
Огняна Елизаровна дёрнулась, отбрасывая руки мужа со своих плеч. Елисей раздраженно дёрнул уголком губ, но перечить не стал. К столу вернулся, посыпал песком чернила на свежей бумаге по осужденным за поношение Прави. Последнее время они с Огней спорили чаще, нежели целовались, и предмет их споров был один — славный воевода и наставник Громыка Любомир Волкович.
Любомир, пожалуй, единственный, кто во всей истории с древлянами ничего для себя не выгадал. Скорее даже прогадал — работу у ненашей пришлось спешно бросить, и вернуться к ней больше не было ни малейшей возможности. За это Вервь его едва под Трибунал не отдала, да Елисей вовремя вмешался, Игоря попросил заступиться. Едва выслушав друга, не дожидаясь просьб, Громыка бросил под ноги Глинскому всё — службу свою, все мыслимые и немыслимые связи, чуть было не отдал свободу, не говоря уже о жизни, а взамен его даже не поставили воеводой княжеской дружины — душегубами и витязями командовали Глинские. Елисей как-то раз под чарку медовухи спросил у Любомира — может, заберёшь людей, мне потом не с руки будет и советником и воеводой служить, а Игорь требует ещё хотя бы года два при нём пробыть. Любомир Волкович только отмахнулся тогда досадливо — скучно, друже, скучно. Княжая дружина ежедневными подвигами не избалована. Да и исчез куда-то. Он то и дело исчезал, порой на несколько дней. Говорил — к Зоряне мотается, когда есть возможность. Вот только только сам всё за Есенией таскался, однозначно и упорно, а Лешак передавала через Ясну — Громыка всего дважды приходил, в первую неделю ещё, пока слишком далеко не уехали. Карниз приладил да нового соседа припугнул, чтобы к Зореньке пьяный не лез, а больше не появлялся.