Веских доказательств против него не было, но Любомир Волкович Громыка был изворотливее сотни лисов: он целый год провел в самом логове ненашей, и те не вывели чужака на чисту воду. Он был старше, хитрее и ещё — никогда ничего не забывал. Потому, был бы виновен — неоспоримых доказательств о том ни за что бы не оставил. А отлучки, полутайны, мелкая ложь, две, да хоть пять девиц — это ничего не доказывает. Ничего, когда странность случается один раз. Но когда два, пять, дюжину — он? Не он? Один, вдвоем? Глупость, подлость? Нет ответов.
Елисей Иванович уже сорок раз проклял себя, что не оставил Огню дома вместе с невестой Мирослава — от всей этой грязи подальше.
Огняне было плохо, а он понятия не имел, что с этим делать. Не сказать ей о предателе Елисей не мог — он уже как-то однажды промолчал, и чем это закончилось! Но сказав — бросил любимую в полымя, для неё чересчурное. Это ему, многое повидавшему, многое преодолевшему, было хоть и тяжко, а всё ж под силу в тысячный раз с осени всех друзей-товарищей в голове перебирать, выискивая, который виновен. Ему, убивавшему и своих, и чужих, и виновных, и невинных, было не впервой думать, что придется меч обнажить против своего. Елисей в думах своих тяжёлых много раз уж тот меч обнажал. Против каждого, кроме Огни. Каждого! Да только Елисей Иванович живёт в казармах едва ли не с рождения, его, вопреки обычаю, учили душегубскому делу с трех лет, да так славно научили, что в тринадцать уже и дружину под воеводство отдали. Пятнадцать лет назад, подумать только! Он три жизни с тех пор прожить успел и такое повидать, что иному воину и за век не случится. Он не хочет верить, не хочет подозревать, а только надо будет — рука у него не дрогнет. Но Огня — маленькая, переломанная войной Огня — была к такому не готова. Думать о своих как о врагах она не могла. Подозревать — не способна. Улыбаться с камнем на душе — почти не умела. Не справлялась, и чем дальше, тем заметнее. Она то радовалась поцелуям и гостинцам Елисея, несложному, но весёлому походу, то уходила в какую-то глухую, беспробудную тоску. Поначалу — мимолетную, а к весне уже долгую, на целые дни. Дивный подарок на свадьбу красной девице ты преподнёс, Елисей Иванович! Умеешь выбрать, нечего сказать. Как только ей жить с этим прикажешь? Она за этих душегубов держалась все месяцы в каземате. А ты хочешь убить, и все никак не решишь — одного или двух. И времени мало — силки на предателя уже раскинуты, уже стягивается невидимая петля, и только от Елисея зависит, попадёт в неё невиновный или нет.
Душегубы предателя казнят. Сколько бы раз он ни прыгнул за тебя под стрелы, сколько бы мечей ни отвёл от твоей головы — он изменник. Пусть ты делил с ним на двоих последнюю желудёвую лепешку — убей. Чтобы потом сотни, тысячи других, тех, кто будет с тобой и после тебя, могли доверять людям с арбалетами у пояса.
Огня опустила лоб на оконный переплёт. Что проку в этих тысячах незнакомых и их доверии, когда глаза напротив — родные, всё понимающие. Ладони — в таких же мозолях, что и у тебя, от тетивы да рукояти меча. Что проку, когда тот, кто предал — не просто свой, а самый близкий?..
Она не могла сейчас в который раз выйти вместе со всеми на торговище и смотреть на Громыку так, чтобы не выдать себя. Не могла и всё. Стояла, на люд, мимо окон спешащий, глядела безучастно. Подумала, что жутко хочется курить, и она даже знает, у кого добыть сигарет, но не станет — обещала. Любомиру обещала. Огняна сморщилась, едва не заплакала. Он был свой, родной, обожаемый, и она не хотела верить. Не хотела, не могла, не имела права! Любомир учил её драться, понимать ненашей и ставить ловушки. Он кликал её кошмаром и пожарищем, и баюкал на огромных руках после жутких снов в коммуналке. Он купил ей манекен, который она долбила, пока ждала их от древлян, и потому не обезумела вкрай. Он кормил её сладостями и гладил по голове как щенка. Он примчался к ней на помощь, когда Елисей валялся полуживой на полатях в безымянной деревеньке, и шёл с ней в бой, и со злости повесил всех пленных ненашей, когда понял, что её утащили. Он первый назвал её воеводой. Столько важного сделал для неё Любомир, что она не могла вырвать его из сердца и позволить убить.