— Хорошо. Хорошо, пускай. Но должна быть причина, — принялась убеждать Огняна так, будто Елисей с ней спорил. — Чтобы совершить подлость, человеку требуется причина! Предать легко слабому, предать легко трусу. Таких в душегубы не берут, такие в войну не спрячутся. Никто из них не слаб и не малодушен. Потому причина будет жестокой, Елисей.
— Это не меняет сути, — покачал головой княжич, стоя у стола и проверяя подсохшие строки в поиске ошибок.
Огняна прыгнула от окна, со злостью листок из рук Елисея рванула, швырнула на пол, не глядя. Горящими глазами в лицо суровое вгляделась, да Глинский и глазом не повёл.
— Это всё меняет, потому что, когда ты меня из беды выручал, ты многое свершил, Елисей Иванович. У тебя причина была, — яростно сказала душегубка, очень чётко выговаривая жесткими губами каждый звук.
— Но я не предавал, — качнул головой непреклонный Елисей. — Я наши с тобой головы под петли подставил, лишь бы войны межусобной не было. Я много для тебя сделал бы, Огня, но я не предавал.
— А где начинается предательство? — спросила она хлёстко, будто кнутом мужа хватила. — Камни украсть у Мира, споив его — это что: друга перед сложным выбором не поставить, на себя вину взяв, али вероломство? Что это? А? Ну что ты молчишь, Елисей!
Будто он знал, что ей ответить. Будто для него самого это — детская забавка! Будто у него есть силы сражаться ещё и с ней.
— Одно мне скажи, — потребовала Огняна, и голос её стал обвиняющим. — Когда бы с Игоря волшбу, от тебя закрывающую, не сняли, и он бы не вмешался и как Сварог всё на свои места не расставил… Елисей, ответь мне, на что бы ты пошёл, дабы меня вытащить?..
Не дожидавшись ответа, она оттолкнулась горячей ладонью от бревенчатой стены и бросилась прочь из светлицы в узкий темный коридор — к пушистому снегу и серебристошкурому оленю. Елисей следом не кинулся: хотела бы его поддержки — осталась бы. Он стоял и глядел через окно, как легко жена вспрыгивает на широкую спину оленя, как срывается с места и мчится прочь к городским стенам. В глубокий лес, подальше от чужих глаз — Огняна всегда пряталась от людей, когда ей было тоскливо. Огромный орлан взмыл в небо над Трибуналом и полетел следом за нею, выполняя просьбу побратима приглядывать за юной княжной — кто знает, на что способен предатель. Глинская поднялась на стременах, на полном скаку вскинула к небу руку и, кажется, не то крикнула Мирославу что-то обидное, не то прокляла, да и скрылась за поворотом. Елисей потер безжалостно ноющий висок. Листок, ею брошенный, с пола поднял, на стол положил.
— Елисей Иванович, к великому князю, — сунулась в двери вихрастая голова мальчишки-гонца. — Немедля велели, безотлагательно.
Княжич услал юнца, поглядел ещё, как хлопья снега стирают в небе очертания птичьих крыльев, подбородком дёрнул, да и пошёл к Игорю, подавив тяжёлый вздох. Не так он себе представлял эту весну.
В узком темном коридоре, подпирая стену плечами и сложив руки на груди, стояла Есения. Она была в простом душегубском одеянии, хотя весь поход носила лишь сарафаны да кафтаны, как положено речнице, а ещё без оружия, хотя Елисей и забыл уже, когда последний раз видел её без меча. Пламенные косы живыми змеями оплетали склоненную голову, и даже появление бывшего наставника, а ныне советника князя, не могло оторвать её от созерцания носков собственных сапог. Глинский нахмурился, да ход не сбавил, некогда было. Но рыжая полумавка преградила ему дорогу, упершись ногой в противоположную стену. Медленно, очень медленно подняла на Елисея строгие глаза.
У обычно покорной, хорошо вымуштрованной душегубки были несгибаемая сила воли и бестрепетная дерзость, которые она редко показывала старшим по чину. Елисей, пожалуй, всего раз-то и помнил — когда она остановила его, безумного, выставив меч и не дав уйти из дружины на поиски убийц Огняны Решетовской. И вот теперь снова на красивом бледном лице — почти наглость, почти вызов. Требование. Стало быть — что-то серьезное.
— Вы ищете предателя, Елисей Иванович, — сказала Есения сухо и опустила ногу, когда он остановился, настороженный. — Предатель перед вами.