Она выровняла плечи и опустила руки. Подбородок подняла, задышала чаще. Губы тонкие чуть заметно дрогнули и успокоились.
Елисей глядел на свою бывшую юнку, так, будто один лишь её лик мог всё ему сейчас объяснить. Хотя Трибунал и был пустынен, Есения шагнула к княжичу ближе, дабы меньше ушей могло пусть и случайно услышать их разговор, и Елисей точно впервые увидел её — невыносимо юную и красивую, мавочьим сиянием подсвеченную. С решительным, отчаянным даже лицом, гордо вздёрнутым подбородком, Есения Вольговна предстала перед ним не покорной юнкой, не резвой полумавкой, но величавой древлянкой княжеского рода. И только в глазах — боль. Сильная и очень искренняя. И дыхание с губ рвётся горячее, будто от хвори.
— Что же ты, Есень? — спросил Елисей, как спрашивают раненого о том, где он получил смертельную рану.
— Я оттолкнула вас, — решительно ответила душегубка, сжимая в тонкую линию непослушно кривящиеся губы. — Когда вы в терему за отцом бросились. Я не к Любомиру Волковичу, я отца спасала. Я оттолкнула вас. Нарочно.
— Не выдержала? — спросил Елисей, всё ещё цепко вглядываясь в белое напряжённое лицо душегубки. Только при упоминании Громыки чуть дёрнулись уголки его губ.
— Не выдержала, — подтвердила она без капли муки и раскаяния. В глаза княжичу глядела яро, взгляда не отводя.
— Я догадывался, — кивнул Глинский и ничего больше не сказал, выжидающе на душегубку глядя.
Есения подышала ещё, с губами совладала, да вдруг румянцем залилась. Взглядом по коридору заметалась, растеряла разом и величественность, и горделивость, сморщилась на миг, будто слёзы сдерживая. Елисей ждал, молчал, глаз от неё не отводил.
— Не всё это, — сказала Есения едва слышно, остановившись взглядом на рукояти воеводского меча Глинского. — Кольцо, — выдохнула она, вскидывая на ведьмака глаза. Ухватилась за колечки на тонких пальцах. — Витое кольцо он тоже получил от меня.
Елисей сотни раз перебирал в голове каждый миг того злосчастного боя, силясь понять, где и когда можно было отдать Вольге кольцо. Не понял, не придумал. По всему выходило, что оно у него было загодя, а, стало быть, древлянин знал о веточках смородины и был к тому готов. И потому Пуга, что эти веточки закапывал округ древлянских земель, стоило подозревать не меньше остальных: и лесной, и своенравный, как любая нечисть, всегда себе на уме, хоть ты сто человечьих лет с ними якшайся. Но только Игорь, душевно поговоривший с древлянским мальчишкой-князем Мстиславом, лешего отмёл сразу. Сказал — не чижика ищем, что колечко передал. Колечко мог кто угодно сунуть, то не велика печаль для великого князя, сами разбирайтесь, коли охота. Третьего только отыщите.
Ежели верить Мстиславу, третий заговорщик, долгие годы с Вольгой и Путятой строивший козни, дабы возвести на княжий трон Елисея и управлять им во благо древлян, был, знать по всему, к княжичу Глинскому близок. И ещё он был душегубом.
Не так уж и много душегубов были по-настоящему близки Елисею. Пересчитать да Огню отнять — аккурат пальцев одной руки хватит.
— И когда ты отдала отцу кольцо? — спросил княжич недрогнувшим голосом.
— Я не отдавала, — Есения мотнула красными косами. — Он его волшбой приманил, когда я кинулась и тем самым время на заговор ему дала. Меч отбросила, оно и соскользнуло. А я ладонь в кулак не сжала.
Душегубка натянулась вся, будто тетива, уголки губ подняла горько и добавила без страха:
— И я не знаю, Елисей Иванович, сожалею ли о том.
Елисей глядел, как она вертит на тончайших пальцах другое кольцо — сердоликовое, которое надевали все душегубы, дабы беречь пальцы при стрельбе из лука. Такие носили на указательном, у ногтя, в самом узком месте, и теряли в бою частенько. Невовремя сорвавшаяся тетива могла унести с собой кольцо, иногда прихватив и клочок кожи. У Елисея был на пальце такой шрам, с детства ещё, и у Есении тоже: красноватый, хорошо подживший бугорок. Видать, с войны, но он никак не мог вспомнить, когда она ходила бы с повязкой. Глинский на Есению молчащую и ждущую его слов, будто приговора, смотрел и думал — мальчишка-князь Мстислав третьего заговорщика, душегубского предателя не видел и не слышал. Но нашёл его кольцо, на лавке забытое. Сердоликовое, для стрельбы из лука. По размеру — мужское. И ещё думал — права Огня. Он, Елисей, ради неё и не такое совершил. А у него на глазах, между прочим, родных не травили.
— Всё? — спросил княжич, когда Есения, вдруг устав от тишины, опустила плечи и повесила голову.
— Всё, — обронила она неслышно.
И снова Глинский будто увидел её заново — опущенная рыжая голова, мелкие кудри, выпадающие из кос, плечи нечеловечески тонкие — как не переломились на такой службе-то? В последние месяцы княжич воочию убедился — куда сильнее его бывшая юнка, нежели показывает. Куда умнее и уж точно куда привлекательнее — Любомир круг неё тетеревом плясал, ужом вился, рушником стелился. И это Глинского злило, волновало и тревожило одновременно.