Любомира нигде не было.
В последние недели Громыка стал как-то особенно подозрителен и язвителен, пропадал чаще обычного, разговаривал неохотно. Часто говорил, что устал от монотонного, скучного похода — не для его бойкой натуры ездить по всем землям и слушать, как велеречивая, весьма убедительная Есения показывает всем чёрта и рассказывает, какой золотой у них великий князь. Скучно Громыке престол Игоря укреплять, древлянские козни да Елисеевы дела исправлять. Скучно. Вот за княжеской речницей ухлёстывать — это ещё ничего. Трудный орешек Есения Вольговна, да по зубам ему пришлась — уже которую седьмицу глядит приветливо, отвечает согласно, и — Пуг сплетню принёс — целовались наконец-то славные душегубы в чаще лесной.
Елисей посторонился, пропуская медведя на веревке. Потом скомороха с выученной козой. Потом мужика, что волок на спине с десяток корзин. Трещотки завопили совсем громко — знать, черта везут. Виски у княжича болью пронзило, что спицею проткнуло. У рядов, куда мастериц зазывали, полыхнули рыжие Есенины косы. Речница уже переоделась в платье, из-под вышитого подола сапожки красные виднелись. Стояла, хмурилась, пяльца разглядывала и колесики у прялок крутила, пока купчиха над нею кудахтала. Потом вдруг вскинула голову, заулыбалась — к ней Любомир подошел: в одной руке — ватрушка, в другой — кружка с киселем. Есеня из кружки глотнула, от ватрушки отщипнула, за руку Громыку придержала, на ухо что-то прошептала, подмигнула. Тот насмешливо-возмущенно на девчонку глянул, недоуменно брови поднял. Душегубка носком сапожка по земле заснеженной змейку нарисовала, глазами в сторону стрельнула, руку Любомиру в кошель запустила и сверток маленький оттуда выудила. Засмеялась, мотнула головой, побежала в сторону помоста. Громыка ее глазами проводил, лицом посветлел, в толпе растаял. Елисей Иванович бороду потёр, так, как это Любомир Волкович обыкновенно делал, и между галдящими детьми вперёд протиснулся.
В тот же миг трещотки замолчали, люди завздыхали-зашептали, а к помосту повозка подъехала, и молодцы на дощатый настил громадную клетку выгрузили. Круглую, золоченую, с завитушками снаружи и колесом внутри. Об ее прутья рогами и копытами бился черт. Нечисть позорная плевалась, ругалась, потом замолкала и просила жалобно попить и поесть — дескать, голодает, с голоду помирает. Люди на торговище о товарах забыли, к помосту хлынули. Загомонили, зашептали, рогатого дразнить принялись. Швыряли в его сторону бублики и пироги, да так, чтоб рядом падали, а достать нельзя было. Правда, черт исхитрялся, притягивал к себе хвостом надкусанный кусок каравая и вгрызался в него, словно действительно недоедал. Может, так и было, а, может, притворялся: черт позорный себя за Правь выдавал, ему обмануть — что огоньком плюнуть!
Елисей, лавируя среди народа, глядел на клетку и думал — за месяцы, что они в походе, черт с каждым днём становится все противнее и злее. Шерсть на рогатом слиплась сосульками, копыта слоились, глазки гноились. Хвостом гадёныш бил яростно,