вопил громко, рожи корчил мерзкие, а уж сквернословил так, что уши стружкой деревянной завивались. К нему даже Любомир уже не наведывался, хотя раньше все рвался на нечисть лохматую поглядеть, поговорить, расспросить. Но, завидя душегуба, копытный прищуривался, лапы на груди складывал и замолкал, глазами по сторонам бегая. И это Елисею тоже не нравилось.
Глинский обеими руками сжал ноющие виски, на миг спрятав в ладонях горькую усмешку. Василиса рассказывала — черта они с Игорем нашли легко. Всего-то две седьмицы катали яблочки по серебряному блюдечку, прося показать, что за тайну столичный Трибунал хранит. По бумагам, что Есения собрала, выходило, что в трех трибуналах непотребства творятся. У черемисов, у угличей и в столице. В землях дальних причины простые обнаружились — там Правь никто и не спрашивал, чиня самосуд, а вот в великокняжеской столице, у Игоря под носом, так бы не вышло. И Василиса сидела над блюдцем своим днями и ночами, там и спала порой, на лавке. Все яблоки, которые ещё на ветках волшебных яблонь в саду княжем оставались, оборвала. Велела от ненашей все, какие можно привезти. Привезли ей. Ящиков десять. Или двадцать. Чтоб подобрать то самое яблоко сподручнее было. И привез ей кто? Правильно, Любомир Волкович. Он вообще, мужик справный, куда ни глянь — везде он. С Ягой накоротке, с мавками якшается, Преволшебную, оказывается, знает. А вот в Трибунал, вотчине своей, где каждой крысой любим, черта просмотрел.
В толпе справа от княжича что-то хрустнуло, скрипнуло, и Елисей, привычно насторожившись и замерев неудобно, вместо мнимой опасности поймал голос — глухой, женский, что шептал истово:
— Вот же мерзость какая, этот хвостатый, я как знала, как видела — под утро такой, ровно такой приснился!
Справа ломкий девичий выкрикнул радостно:
— Так к удаче это, говорят, к деньгам, особливо, ежели ты за хвост его вертела!
— Скажешь еще! За хвост! Да пристойный человек и во сне пакость такую тронуть побрезгует!
— Не пори чушь, ей-больно, божедурье конопатое! Как, по-твоему, с чертом управиться? За хвост его и оземь!
По сборищу как волна хлынула — кто кулаками в воздухе потрясал, кто смеялся, кто злобно щурился, кто соседа под ребра локтем бил. Елисей дальше двинулся, а мужики круг него дружно вздохнули и языком зацокали. Княжич хмыкнул насмешливо, даже не глянув на помост, меж людей просачиваясь. И так ясно — Есения рядом с чертом появилась, рукой в жемчугах повела и улыбнулась. Еще невесть сколько времени все в толпе молчали восторженно, а потом все сызнова началось.
— А девка хороша, на уста гляди, на косы! А глаза какие! Правду говорят, что князь ее для себя бережет?
— Вот олух, она сирота, Игорю заместо дочки!
— Ну да, и сыну своему полоумному хочет такую красоту отдать!
— А кума моя сказывала, что когды оне у полян были, рыжая эта так головы кружила, так кружила, из-за нее кузнец в колодце утопился!
— Не кузнец, а сапожник, не топился, а повесился, не у полян, а у венедов!
Глинский прищурился, меч на поясе поправил, вдоль помоста к ступенькам двинулся, говорящих аккурат мимо проходя. О речнице князя в каждом селении перешептывались куда больше, нежели о том, как Игорь черта нашел, как рогатый сумел в Трибунале схорониться и целую Правь собой заслонил, как деньги от предателей принимал за то, что невиновных на кары суровые отправлял. Стоило Есении Вольговне рядом с чертом стать да заговорить, как все только о ней думали, ее слушали, хвалили, да и что скрывать — злословили. Вот как сейчас.
— Никаких лесных в княжей семье, скажешь тоже! А девка ваша нечистая мавочная, оттого и нравится вам, ханыги! Ее в лес нужно взашей гнать, пусть там себе вопит, колотушка дикая, древлянка гулящая!
В ту же секунду злословящий пополам согнулся и за ребра схватился. А появившийся рядом с ним невесть откуда Любомир и бровью не дрогнул, обронил, как плюнул:
— Не ушибся?
Остановился, от макушки до сапог окинул мужика взглядом, уточнил:
— А то, знаешь ли, гадости с языка срываются легко, да в нутро впиваются не сложнее.
Тут же, не меняя тона, поинтересовался у другого, высокого купца в богатых одеждах:
— Говорят, у вас тут колодец есть особый?
Елисей остановился спиной к Любомиру, хотя ему Есения уже вовсю махала ладонью подниматься — Игорь шёл. Но Глинский остановился, ремешок на груди споро расстегнул и принялся тут же деловито его застегивать. А сам слушал.
— Это который? Чтобы к ненашам попасть? — уточнил купец с хитрецой. — Это, мил человек, к своим ступай, к дружинникам.
Из одного города волшебного можно было попасть только в один город ненашей — так были настроены переходы из соображений безопасности и для удобства контроля. Но, говаривали, купцы али разбойники, али и те, и другие, для себя парочку колодцев сделали особыми — чтоб можно куда угодно.