— Любомир к твоей Лешак мотался нынче ночью. Колодец тут есть, из которого можно в любой город допрыгнуть. Вот он и прыгнул. И не первый раз за поход к ней мечется. И не последний, надо думать.
— Да мало ли зачем ему Зоря понадобилась! — вскинулась Огняна. — Они подружились, они…
Вскинулась и сама себе удивилась. Открыла рот, чтобы объяснить — глупости все это! Зоряна Ростиславовна Громыке как быку рогатому тряпка красная — нужна, чтоб головную боль на нитку рябиновыми ягодами нанизывать. Чтоб не скучно славному воеводе было, чтоб побраниться и пар выпустить. Поорать, попинать, повздорить — это к Зоре. Всегда к Зоре. Но он же только ругается с ней! Хоть и с душой, конечно, ругается, здесь крыть нечем. Но в каземате проклятущем коммунальном и не то увидишь, не значит это ничего! А вот шпильки с гранатами в рыжие косы Любомир лишь Есене выбирал, гулять под заснеженными соснами единственно полумавку приглашал, на ледянках с горок только юнку свою бывшую катал. Да так катал, победителями эти двое вышли, когда с местными состязались! А каким чудом у кривичей Любомир Есене коньки раздобыл, стоило ей глазами просто на озеро оледеневшее указать. Хочу, дескать! И тут же Любомир коньки у дочки князя местного достал — серебряные, настоящие, не то, что у всякого мальчонки костяные. На что выменял — до сих пор не сказывал. Шептались, что шелк предложил, неволшебный, переливчатый да красивый. Вся дружина о том гудела: откуда шелк-то достал в походе? И на речницу глазами косили смешливыми — за полозья на ногах цена уж больно высокая! А Зоря, что Зоря? Они же просто…
— Вот только не надо мне про дружбу их крепкую казематную, — неожиданно резко отмахнулась речница, цепко подруге в лицо глядя, о косе забыв. — Не душегубка Зоряна ваша, а, значит, — никакой ей веры. И, ты уж прости, коль обижу, но видела я стриженную отравительницу эту. Глаза чуть не до ушей подводит, рубаха на груди вечно в обтяжку, а глазами стреляет как иной лучник не сподобится.
Есеня скривилась и снова за волосы взялась. Сказала словно с торжеством каким-то:
— Любомир её с другим увидал. И не то от досады, не то ещё от чего. А мне такое не годится.
— А кто другой-то? — спросила Глинская и тут же подбородок вздернула. А что? Зоря ей не чужая! Мало ли какой прохиндей к Лешак подобьется?
— Так Ставр Немирович, разве мудрено догадаться? — удивилась Есеня, ловя самовольно утёкшую меж пальцев красную прядь. — Он язык, надо думать, до крови стер, так у Игоря просился к детоубийце в надзорщики приставить.
— Да он же нудный, — возмутилась воевода. Вздохнула, вспомнила — не ее это дело. Потерла лоб ладонью. Уточнила тоскливо:
— А ты точно уверена, Есения Вольговна? Сороки — они ведь правду редко говорят, да ещё так по ниточке.
Есения голову склонила, быстро переплетая волосы. Огняна смотрела, как споро мелькают пальцы, и роскошные волосы послушно свиваются в невероятно сложное плетение. Она так не умела, душегубские косы — и то научилась не сразу. Не доплетя до конца, полумавка подняла на подругу темно-зелёные глаза, кивнула согласно, но хитро:
— Твоя правда, княжна Глинская. Сороки — редко.
Огняна Елизаровна рассмеялась невольно — Есения так чудно вила сеть всяческих чижиков да доносчиков, что любо-дорого. Игорь не даром её речницей сделал и благоволил всячески. Учил, наставлял, показывал и не скрывал, что на красавицу-полумавку у него планы долгие и государственные. Есению любил народ и особо обожали дружинники: сначала как приближенную Елисея и дивной красоты девицу, позже — как заступницу невинно осуждённых и хитроумную душегубку. И Игорь собирался воспользоваться её славой и умениями сполна.
— А ты его любишь? — неожиданно для себя спросила Огня, вспомнив Любомира и его стрелу.
— А он меня? — в тон ей поинтересовалась Есения. И Огняна замолчала, не зная что ответить.
И снова на денники рухнула тишина, странная, но легкая, словно теплая. Глинская подумала, что с Есенией как ни с кем хорошо молчать. Полумавка меж тем пальцы тонкие в волосы запустила и все свои красивые косы разлохматила. Усмехнулась глазами и сказала ласково:
— К полудню выступаем. В столицу заезжать не будем, сразу на юг подадимся. На день-другой станем лагерем в стане душегубов, Игорь в столицу наведается, проверить, все ли спокойно.
— Это который стан? — спросила Огня, прыжком становясь на ноги. — Всеслава Добрынича?
У славного воеводы в разное время учились и Любомир Волкович, и Елисей Иванович — стан душегубский, что на дороге лежал, был им родным. Огняне ужасно интересно было посмотреть, где Елисей вырос. По каким дорожкам бегал, на какой сосне зарубки по росту ножиком пилил, куда стрелы свои первые пускал.