— Верно, только нет больше Всеслава Добрынича, — Есения на диво споро косу заново заплела, на плече уложила, накосник серебряный с соломы взяла, лентой перехватила. — Зимой его нить Пряха перерезала, молва прошла — убили. Столица взбунтовалась, чудом утихомирили. Когда бы не Елисей Иванович, глядишь, полыхнуло бы.
— Когда б не Елисей, много чего случилось бы, — с тихой улыбкой ответила Огня и потрепала по морде фыркнувшую над ухом лошадь.
— Ты представить себе не можешь, насколько права, Огняна Елизаровна, — Есения поднялась, солому отряхнула, покрутилась. Спросила лукаво:
— Ну как? Гожусь в княжий терем идти? Или переплести косу посложнее?
— Есть в этой жизни неизменные вещи, ей-боги… — пробормотала Огня смешливо, выходя на толковище.
Душегубский стан край леса встречал их гулом и звоном мечей о кольчуги. Великого князя и его свиту прославленных душегубов вышли встречать все обитатели стана: наставники, кикиморы и шесть сотен юнцов — от самых маленьких до вполне уже взрослых молодцев и девиц, успевших получить первые шрамы в минувшую войну, но не успевших доучиться.
Игорь спешился первым, поклоны принял, старых товарищей поприветствовал. Только лики у седых наставников при виде князя мрачнели — вблизи заметно было, что плох государь, слаб. Вроде и поступь тверда по-прежнему, и голову несёт высоко и гордо, а белы ланиты, и уста тонкой серой линией обведены, и Василиса от него не отступает ни на шаг, травы в рукавах перед своими уже и не пряча. Трудно дорога ему далась, долгая была и холодная. Одна радость — здесь, невдалеке от столицы, вовсю бушевала весна. Радостная, зелёная, какой-то безбашенной радостью и упоением наполненная.
— Входи, Огняна Елизаровна, — сказал Елисей у самых обережных костров и за руку её взял.
Огня на княжича бросила быстрый, радостный взгляд — он помнит. Вот так же, за руку, с теми же словами восемь лет назад Елисей Иванович привёл её в тот, другой стан. Суров был голос его, ровен, как для чужих — очень низкий, очень твёрдый. Теперь же — ласковый, молоком в сердце ей льётся.
— Покажи, — попросила она, почувствовав, как молоко то печали с сердца её смывает. — Покажи мне всё.
Они, конечно, снова будут думать о предателе, о том, что нужно найти и убить, но не сейчас. Сейчас Елисей привел Огню в самый дальний уголок своего сердца, и это было во много раз важнее белых теремов с волшебными скатертями.
Сосна и вправду оказалась цела и невредима — дерево, под которым рос славный воевода и наставник, ни у кого не поднялась рука пустить на дрова. А ещё были целы старые мостки к озеру, в которое в любую погоду прыгали ранним утром юнцы. И большие терема, где размещались их светлицы, стояли как новенькие, и были живы две совершенно дряхлые кикиморы, звавшие сурового воина и княжича не иначе как «лапонькой» и «Сеюшкой», а необъятного Любомира Волковича — «заинькой» и «оленёночком». На берегу ровного, безмятежного озера и глубоко в лесу затерялись бесчисленные полянки, где, ударяясь спиной о нарочно оставленные пеньки, совсем юный Елисей постигал науку ближнего боя. На одной такой, окруженной вековыми соснами и кустами голубики, душегубы остановились. Сбросили оружие, и, поцеловавшись, засмеявшись, стали друг против друга в боевые стойки.
Огняна отбила удар, нырнула под руку, ударила локтем и упала на землю, сбивая с ног своего противника. Не сбила, вскочила, была больно ухвачена за туго заплетённые косы и поцелована. Огня засмеялась, поцеловала Елисея в ответ, подсекла княжича под колени. Глинский рухнул на землю, но всё же успел и потянул за собой Огню. Уронил на себя, в плечо поцеловал, отбросил на мягкую молодую траву, красиво на ноги прыгнул, ей руку подал.
Душегубка ухватила ладонь в тонких шрамах, птицею легкой подпрыгнула, на ногах оказалась. Хотела уже, было, бросить княжича через плечо, да передумала и вдруг скомандовала задорно:
— А поддержи-ка!
Ладонями в обе кисти душегуба как в турники вцепилась, подпрыгнула, стойку на руках сделала, в воздухе себя вверх тормашками переворачивая, и ногами над их головами поболтала. Елисей поймал губами её смеющиеся губы, развел в сторону руки, позволяя Огне упасть в его объятия. Сколько раз ему хотелось это сделать прежде, и сколько раз он не давал себе воли. За восемь лет он прикасался к ней бесконечное количество раз — даже сейчас число его поцелуев всё ещё не превзошло число ударов. Но ни разу наставник не позволил себе задержать на Огне не то что ладонь — взгляд. И вдруг — стан, такая же полянка, и та же девица, а всё совсем иначе.