— Кто? — спросил Елисей в сенях.
— Отворяй, Елисей Иванович, — громыхнул недобрый голос Любомира. — Разговор есть.
Любомир прошёл мимо него быстро, напролом, на друга не глядя. Только в небольшой горнице, грохнув на стол бутылку медовухи, развернулся и бросил привычный цепкий взгляд на снятый и не застёгнутый обратно предохранительный ремешок. Потом — на Огню, напряжённую, ко всему готовую. Скривился, головой покачал. Пояс с мечом и арбалетом отстегнул, на лавку бросил — Глинские не двинулись, за ним одними глазами следя. Громыка нож из сапога вынул, туда же отправил. Стол обошёл, кулаками пудовыми в красивую браную скатерть упёрся, глазами грозными на товарищей поглядел. На одного, потом на другую. Злые глаза, обвиняющие.
— Рассказывай, друг мой Елисей Иванович, что происходит, — начал воевода ядовито-яростно. — И не надо на меня так глядеть! Я тебя старше, и тебя, пигалица, уж подавно. Когда с птичкой своей за душегубом старым и умным по лесу ходишь, хоть под ноги глядеть надобно. Топаешь как медведь. Ну?!
Глинские переглянулись, промолчали. Стало быть, всё видел и знал многоопытный Громыка — и как следили за ним, и что подозревали. И вправду, неразумно было бы думать, что, запутавшись в своих девицах, он проморгает слежку. Любомир Волкович в ответ скривился презрительно.
— Так, значит, да? Так?! — рявкнул он.
Лицо душегуба стало таким беспомощно-злым, что Огняна не выдержала. Забыла, что он, и вправду, старше и хитрее, и обведет их двоих вокруг пальца, не поморщившись. Бросилась к Громыке, за кулак побелевший, что так в скатерть и упирался, ухватила. Наставник поглядел на маленькую лапку на огромной его руке. Поморщился, когда она сказала несчастным каким-то голосом:
— Нет, Любомир, не так. Пожалуйста, давай поговорим. Любомир, пожалуйста…
Душегуб посмотрел на неё злобно, на белого Елисея глаза перевёл. Уголками губ дёрнул горько, на медовуху подбородком показал. Сказал язвительно:
— Не отравлено, Елисей Иванович.
На Огняну глаза по-волчьи злые перевёл.
— Не побрезгуй, Огняна Елизаровна, выпить с… В чём, кстати, меня обвиняете, други?
Огня отступила от яростного воеводы. Губами шевельнула.
— Ну! — рявкнул Любомир Волкович. — Имейте смелость, леший вас обоих раздери! Месяц душу мне мотаете, сволочи. Говорите же! Душегубы вы или кто?
— В предательстве, — устало ответил спокойный, не теряющий самообладания Елисей, глядя на беснующегося товарища.
— В чём? — сбился с грозного тона Любомир. — Меня?..
— Тебя, — так же ровно сказал Глинский.
Любомир с непонятным выражением лица медленно покрутил головой. На друзей посмотрел с такой гадливостью, что Огняна зажмурилась. Шагнул назад, не решаясь повернуться к ним спиной. Ещё шаг к двери, и, прежде чем Огня успела броситься к любимому наставнику, Елисей произнёс стальным голосом:
— Присядь, Любомир Волкович. Огняна, достань чарки. В казенном сундуке должны быть. Поговорим.
Перед самой утренней зарёй из терема Глинских выскользнула быстрая юркая тень. Она просочилась между теремами, обошла вартовых и проскользнула в один из крайних шатров.
— Чего? — Соколович, только-только сменившийся с дозора, с трудом размежил тяжёлые веки.
— Разговор неотложный, — шепотом ответил Елисей и сунул побратиму флягу с живой водой. — Пей, полегчает.
Соколович подумал, что после похода уйдёт из душегубов к лешим. Глотнул живой воды, признался себе, что надолго без службы его, конечно, не хватит, но хоть отоспаться-то под боком у Яси можно будет? И жениться по-человечески, а не как Глинские, под хилой берёзой позади супермаркета между попытками угробить себя и весь волшебный мир.
— О чём так спешно? — спросил перевёртыш, поднимаясь.
— О Любомире, — ответил Елисей. — О Любомире и Огняне.
А на утренней заре по стану душегубскому тревога прошла, зарябила. Забегали кикиморы, наставники, юнцов не замечая, куда-то спешили, о чем-то переговаривались тихо. Но шила в мешке не утаишь, тем более от тех, кто кольчугу надел и обеты душегубские принял. Потому очень скоро всем стала известна весть страшная — Игорь умирает.
Глава 35. Поражение
Великий князь выглядел скверно, но всё же прозвать его умирающим было преждевременно. Покрасневшие глаза на сером измождённом лице неслабо метали молнии, в хриплом голосе прорывался суровый рык, особенно, когда приближенные предлагали послать за лекарем или старшим сыном. Тем не менее, по углам шептались, что Василиса с утра в лекарской избе семена какие-то редкие толчет, жена княжего советника Елисея Ивановича с кикиморами в лесу травы собирает, речница Есения все пишет что-то, из своей горницы носа не кажет.