— А-а-а-а! — застонала Решетовская с тонким жалобным всхлипом.
— Просыпайся, Огняна. Уже всё, просыпайся, — уговаривал голос, но она не верила. В плену некому верить. Голос близко, значит, близко и голова говорящего. А голова — это беззащитная шея.
Сильная жилистая ладонь душегубки взметнулась коброй, вцепилась в чью-то трахею. Сжать пальцы. Она не сможет нащупать точки безболезненной смерти, да и не хочет. Ненаш должен мучиться. Ещё немного, и хрип прекратится. Ещё чуть-чуть…
Кто-то тянул её за волосы, потом отпустил. Потом холодная вода вылилась на голову, и Огняна Решетовская окончательно проснулась. Перепуганная Полянская валялась в ногах её кровати, сипя и держась за шею.
— Душегубка проклятая, крапивное семя, — выплюнула над головой Огни Зоряна и с силой поставила на стол стеклянную банку из-под огурцов. Укроп, чеснок и последний огурчик живописно дополняли ошарашенную Огняну.
Глава 9. Пёрышко
Огняна неловко сидела на провисшей кровати, держалась руками за железный каркас, жалась спиной в надёжную стену, сверкала мутными глазами и едва не рычала.
— Не подходи! Не подходи, хуже будет!
Она не понимала, где находится, кто перед ней и что вообще случилось. Выученный, даже почти врождённый инстинкт — нападать, когда грозит опасность. Так когда-то давно она полоснула ножом отцовского собутыльника, попытавшегося задрать ей подол. Так она выгрызла свою жизнь в первом плену.
Полянская молча перетекла с кровати на пол, встала, уцепившись за стену, чуть не снесла головой любимый зорькин скелет. Лешак, не сводя глаз с бешеной Решетовской, содрала с пояса тонкий декоративный шарф, полила его невесть оттуда взявшейся водкой, замотала подруге шею и повернулась к душегубице. Дальше Яська не успела даже моргнуть, как Зоря перехватила бутылку из-под водки за горлышко, ударила о железный край тумбочки и навела «розочку» на Огню. У Зоряны побелели даже глаза, короткие белые волосы сами собой всколыхнулись, став чуть ли не дыбом, от нее несло дикой яростью, такой, что хотелось прикрыть голову руками. Лешак смотрела на Решетовскую несколько секунд, после чего швырнула остатки бутылки в ведро, «розочку» под тумбу, прошлась веником по осколкам, и ласково улыбнулась чумной Огняне.
— Я тебя не боюсь! — пророкотала Решетовская, и яростная ведьма поплыла у неё перед глазами.
— Это вряд ли разумно, радость моя, — пропела Лешак сладким, чуть ли не приторным голосом. В том бешенстве, которое затмевало ей глаза, она не замечала, что Решетовская до сих пор не понимает, где находится и что происходит. — Не бояться ведьму, которая умеет варить двадцать ядов, не находимых волшбой, совсем, совсем неразумно, — и, мгновенно поменяв тон, рявкнула:
— Ясну трогать не смей!
Решетовская на крик прыгнула. То есть она, конечно, собиралась прыгнуть и даже попыталась, но вместо этого упала с кровати головой вниз и ещё в полёте отключилась. Зоряна остолбенела, а потом бросилась поднимать душегубку.
Ясна, тихо судорожно вдохнув, отошла к своей кровати, тяжело оперлась на спинку.
— Дай шею гляну, — Лешак уже стояла рядом и разматывала шарф. На пальцах у неё была кровь.
— Ты порезалась? — Яся перехватила очень тонкие длинные пальцы, но пореза не нашла.
— Вот ещё. Эта вон, лоб расшибла.
Яся хотела что-то ответить, но не успела — дверь в шкаф скрипнула, и в комнату вошёл надзорщик. Полянская тяжело сглотнула, и это движение отозвалось болью во всей шее. Лешак замерла.
Жизнь научила Мирослава Игоревича не доверять женщинам. Особенно — ведьмам. Преподанный ему урок был жесток и настолько серьёзен, что вместо чести прославленного воеводы он покрыл себя позором презренной службы надзирателя. Но Решетовская была душегубкой, так же, как и он. И виновата была лишь в том, что поспешила выполнить приказ, не дождавшись, пока последует второй, противоречащий первому.
В чем-то она была похожа на него — смотрела прямо, хитрила неохотно. И шрамы свои не прятала. Рубленая рана на груди, две звёздочки от прошедшей навылет или выдранной стрелы — на руке. За скулой, у самого уха — темная отметина, там висельная петля содрала кожу. Много длинных неровных порезов на ногах ниже коленей. Она была воином, дружинницей, душегубкой, а значит, где-то, когда-то — была своей. И потому, хотя Мирослав ей так вчера и не поверил, она вызвала у него что-то, отдаленно напоминающее симпатию. Понимание, быть может. Но утром к нему наконец-то попали её бумаги, и он понял, почему вчера вдруг ни с того ни с сего объявился Елисей — Огняна Решетовская была душегубкой из его отряда. Скорее всего, даже подопечной — все знали, что последний из царского рода Глинских воспитывал до войны юнцов и слышать ничего не хотел о политике и государственных делах.