Всё это было проделано так просто и буднично, будто не лежал на постели бездыханный великий князь, будто не поймали они только что так долго разыскиваемого предателя.
«Они знали», — поняла Есения. Они просто знали, и Громыку подозревали не как самостоятельного игрока, а как возможного заговорщика. С ней, презренной предательницей. Ну нет уж. Она была кем угодно, но своих, действительно своих, Есения Вольговна не предала ни словом, ни делом. Полумавка медленно поднялась с постели мёртвого князя и стала перед своими врагами ровная и гордая. Без оружия. Без кольчуги. И без сожалений.
— Ты взяла не ту потраву, Есения, — сказал меж тем Елисей Иванович, снимая с пояса флягу с живой водой. — Я поменял бутылочки, яда Зоряны Ростиславовны ни в одной не было. Всего лишь мёртвая вода.
Есения горделиво и некрасиво поджала губы. Стояла, не позволяя себе ни плечи опустить, ни выражение заносчивости с лица снять. Она справилась с собой, со страхом и растерянностью, и только короткое прерывистое дыхание выдавало волнение древлянки. За её спиной Елисей влил в бездыханного князя живую воду.
— Живой воды маловато будет, поцелуй надобен. Беззаветно любящего. Настолько уверены в Преволшебной, Елисей Иванович? — спросила она звонким язвительным голосом, не поворачивая к Глинскому ни головы, ни стана, а Громыку и вовсе не замечая.
Елисей промолчал, вынул из рукава совсем крохотный пузырек и капнул на губы Игоря сине-чёрным зельем, что некогда было испытано Зоряной на раках, а полтора месяца назад — на никому не нужном узнике трибунальских каменных мешков.
Великий князь вздохнул и открыл мутные глаза. Провёл по комнате взглядом, на Елисее остановился и веки прикрыл, давая понять, что всё в порядке. Только тогда Василиса поднялась со своего места — несколько резковато и нервно — и к изголовью Игоря подошла, травы какие-то спешно из рукавов вынула.
Есения поморщилась, ладони в длинных рукавах рубахи спрятала. Душегубы могли пощадить её: их, всё ещё любящих рыжую полумавку, что войну рядом прошла, она обхитрила бы и выгрызла себе свободу. Но Игорь на руку скор и нравом жесток. Не сносить теперь головы дочери древлянского племени, не сносить.
Елисей прошёл мимо Огни и Любомира, стал перед гордой, ровной Есенией. У полумавки побелели до боли сцепленные в замок нечеловечески тонкие пальцы. Она хотела улыбнуться — не вышло. Слишком много ненависти испытывала сейчас к поцелованному богами княжичу.
— Славно вы с батюшкой нас одурачили, — сказал Елисей ровно, и ни злости, ни ярости не было в его голосе. Только разочарование, которое он не мог и не хотел скрывать. — Якобы против древлян меня повели, а всё ж к древлянской цели привели. Князем почти что сделали… — Глинский посмотрел на приходящего в себя Игоря, на Василису, что давала ему бутылочку за бутылочкой, возвращая силы в вовсе не хворое тело государя.
— Правь руками моими едва не сокрушили… — продолжил Елисей Иванович со вздохом. — Чем держать меня на престоле да на вашем поводке думали? Огняной? Елисеем? Я так и думал. Одного не понимаю. Я тебя предательницей не воспитывал.
Древлянка вскинула лицо зло и высокомерно. Поглядела на бывшего наставника презрительно, улыбнулась почти ласково:
— О каком предательстве говоришь, Елисей Иванович? — забыла о почтении она. — Огняну в каземат пристроил дядюшка покойный. Черта для Прави ловил батюшка. Позор древлянский, князь Мстислав, на мавок в лесу сам нарвался, те и осерчали. А я-то знать ничего не знала, ведать не ведала. Все что знала, тебе сказывала. И Правь по приказу твоему же расшатывала, помочь всей душой жаждала. Нешто я сама могу что-нибудь, я ж юнка твоя кроткая. Поди-подай-принеси-отойди.
— Вот потому я тебя и взял речницей, наглая ты девка, — вздохнул великий князь, садясь на постели и отодвигая рукой от себя Василисой и пристально глядя на Есению. — А меня, надо думать, случайно мертвой водой напоила? Бутылочку не ту взяла?
У Есении горлом судорога прошла, она, может, и хотела дерзость какую вымолвить, да губы не послушались. Побелела еще больше, пальцы дрожащие за спиной сплела, но глаз каким-то чудом не опустила.
— Прости, княже, — сказала вдруг горячо и искренне, презрение из голоса потеряв. — Я своему народу и своей клятве верна.
Игорь поглядел и на речницу свою, и сквозь нее. На лице его была и горечь, и насмешка, и сожаление.
— Все прочь. Оставьте нас с Есенией Вольговной, — велел великий князь, поднимаясь с постели.
Княжий семаргл, расслабленный и вольготный, вошел в светлицу и улёгся на постели. Зорко осмотрел собравшихся, зевнул, стряхнув на покрывала горячие искры. Морду на лапы передние положил, Есению глазами чёрнопламенными буравя.