— Будь по-твоему, княже, — с сомнением сгинул головой Елисей и жестом велел своим душегубам выйти из комнаты. Огняну за плечо взял, сжал пальцы крепче — чтобы выдержала, чтобы не обернулась на подругу. Он вообще полагал дурной затеей брать её с собой, но кто когда мог остановить это пламя негасимое!
Мавкой жену он больше не называл.
Княжьи стражники и Василиса вышли следом за душегубами и прикрыли двери. Стали в коридоре, не зная, куда себя деть, и верно ли вообще оставлять хитрую, умелую полумавку наедине с едва воскресшим князем. Огня вертела в руках нож Есении. Соколович безучастно стоял в стороне каменным идолом. Стражники переглядывались с напряжённой Василисой.
— Выйдем, — сказал Громыка Елисею, коротко глянув на товарища.
Глинский повернулся к Огняне и Мирославу, коротким жестом приказал быть начеку и вышел следом за Любомиром Волковичем.
Весенняя ночь в душегубском стане была упоительно нежна. Безветренная и щедро звёздная, подсвеченная обережными кострами, подзвученная сверчками и голосами дозорных, окликающих друг друга, она жестко противоречила тому, что творилась в душах двух славных душегубов, вышедших на крыльцо. По правую руку от них было окно княжей светлицы, и два силуэта стояли один напротив другого. Не дёргались, не метались. Просто стояли.
— Как думаешь, что с ней будет? — глухо спросил Любомир, первым садясь на ступеньку и косясь на окно.
— Игорь повесить собирался, — Елисей присел рядом, руки на коленях устроил. На костры обережные поглядел, на вартовых на вышках.
Он хотел так мало — Огняну, службу ратную и покоя. Он получил так много — непрошенную власть, ненужную славу и гадкую обязанность решать. Не унести, хоть бы и десять рук имел.
Как бы древляне держали его на престоле, Глинский знать не хотел. У него много было слабых мест. А, быть может, и не нужен он был им долго на том престоле — так, на княжение поставить, Правь на закон удобный руками его сменить, вдовцом оставить, Есению княгиней сделать и тризну справить по Елисею Ивановичу. Спор Вольга и в хитростях подколодных, и в волшбах зело редких.
— Как собаку, значит, рыженькую нашу, — дёрнул губой Любомир Волкович, мысли друга прерывая. — А позор для душегубки. Пусть она себя и не считает нашей, да войну с нами честно прошла.
— Предложения? — твёрдо спросил Елисей, не подымая головы.
Вместо ответа Громыка метнул в землю перед ними свой боевой нож. Ровное лезвие из калёной стали — разводами, выкованное из многих и многих пластин, и потому крепкое да гибкое. Чуть широковатая рукоять — под богатырскую руку Громыки. Красноречивый ответ Елисею Ивановичу.
— Есть воля князя, а есть обычай, — сказал Любомир, вздох в груди сдерживая. — Обычай милосерднее будет.
И умолк, едва договорил, шеей покрутил, будто болела. Он девицу выпестовал, обучил, едва не женился — а теперь предлагает острый клинок самим в белое тело вонзить. Елисей Иванович сидел, положения не меняя, исподлобья глядел на нож, и на лицо его набегали тени.
— Воспитали, Любомир Волкович? — уронил Глинский раздражённо. — Сами вынянчили, выучили…
— А теперь нам решать, кто, — ответил Громыка и лицо от друга отвёл. На гладь озёрную, что звёзды отражала, полюбовался с отчаянием горьким, рукой щёку заросшую потёр.
Елисей посидел ещё с минуту, глядя на широкую рукоять громыковского ножа.
— Милосерднее — так милосерднее, — сказал не пойми кому Елисей Иванович, выдохнул громко, звонко, коротко и поднялся, нож из земли выдернув. От земли о рукав вытер. И в сени пошёл.
Любомир, ненавидя себя за это, всё же почувствовал облегчение. И вину — переложил на товарища тяжкий долг. И готовность — отплатить Елисею за это добро. Чёртовы древляне. Чёртов Игорь.
Великий князь Игорь, здоровый и бодрый, уже стоял в коридоре у открытой двери в светлицу и что-то говорил Василисе. Преволшебная слушала, непочтительно отвернув белое бескровное лицо от своего государя, и глаза её сверкали протестом. Двое стражников и Огняна с Миром стояли в светлице, где на лавке расплетала волосы беззвучная, безучастная точно тень Есения. Там висела тяжёлая, гнетущая тишина.
Игорь завидел Елисея и Любомира, умолк. Поглядел на нож в руках Глинского, через открытую дверь — на свою теперь уже бывшую речницу и снова на Елисея. Помолчал и кивнул раздумчиво, позволяя:
— Ну хорошо. Обычай имеет право на такую милость. Только тогда… Мирослав Игоревич, ступай сюда.
Соколович цепко посмотрел на душегубок, которых одних в комнате оставлял, на стражу у двери, и ко всем в коридор вышел. Краем глаза заметил, что Огняна отошла от кровати княжеской, зачем-то в другой угол прошла — мимо Есении, что волосы бросила и кольца на пальцах разглядывала внимательно. То ли поговорить с полумавкой в тайне от всех хотела, то ли страшного лица мужа в дверном проеме видеть не желала.