— Брысь, перевёртыш! — шикнула желтоволосая мавка с алыми глазами. — Не заманишь!
Но её подруги уже шли к рассыпанным бусинам, будто за ниточки ведомые, и ничего более не видели. Дошли, собирать бросились, будто величайшее сокровище. Друг у друга выдирали, на свет лунный рассматривали.
— Назад, лесные!!! — заорала желтоволосая, да никто её не услышал. — Да я…
Меч Любомира пропорол худую грудь, и мавка ветками на дорогу осыпалась.
— Обернуться можешь? — Любомир бросился к Мирославу, едва не забыв затормозить перед лицом душегуба. — Есения наслала на нас морок. Елисей остался убивать Огняну.
Соколович руку перед собой выставил — та от волнения ходуном ходила. На Громыку глянул и головой покачал безнадёжно. Не сговариваясь, душегубы припустили бегом обратно к стану.
Вартовые, не признав бегущих воевод, едва их не застрелили. Соколович под своей стрелой прогнулся вовремя, а Громыка заматерился так вычурно, что их немедленно узнали и пропустили. Вбегая в стан, и Мирослав, и Любомир оба успокаивали себя одним — у Огни была возможность выжить. Ясна Миру за полтора месяца похода вестей пять прислала, чтобы Огняна ножа опасалась, и потому Соколович с Елисеем именно на ножах боролись с ней чаще всего. И она же ловкая, как куница вёрткая, на ней кольчуга, она увернется, а там и голос подаст, морок сбросит.
Это если Глинский будет метить в сердце.
Но ведь казнь, а на казни режут горло — чтобы наверняка и быстро.
Но ведь в сердце приговоренному не так страшно, а Елисей же пожалеет рыжую. В конце концов, он тоже любит её, как и все, не любил бы — позволил бы Игорю повесить перед всеми как воровку, навек опозорив.
Но ведь…
Когда Мирослав и Любомир ворвались в княжескую светлицу, Огняна была жива. Цеплялась за очень ровно стоявшего на широко расставленных ногах Елисея изрезанными в кровь руками. Дышала редко и рвано, и бездумно водила руками по плечам мужа, пачкая металлические колечки кольчуги своей кровью.
Елисей Иванович Глинский, крепко держа жену, на неё всё же не глядел. И друзей, испуганных, вспотевших от быстрого бега, тоже, казалось не замечал. Он смотрел прямо перед собой с весёлой злостью, и на губах его играла страшная, мстительная улыбка. От Елисея веяло смертью.
Эпилог
В глухой темной чаще Вольга в сотый раз обнял дочь, от себя отстранил, в глаза поцеловал. И снова обнял, голову красно-золотую к груди прижимая. Прошептал горько, страшно и счастливо:
— Живая, родная моя. Живая.
— Выучили хорошо, батюшка, — хмыкнула Есеня, чувствуя спиной, как руки у Вольги дрогнули. Не удержалась — всхлипнула. Раз, второй, а потом и вовсе разрыдалась позорно, на землю сползла, отца за собой потянула. Тот рядом на траву опустился, руками за плечи дрожащие дочь обхватил, качать принялся как маленькую. А та все рыдала, чуть на вой не переходя. Будто бы и готова была на смерть идти, а все равно страшно, как же страшно было!
Когда Есения успокаиваться начала, Вольга, не глядя, сумку на поясе развязал, достал горсть сладостей, в подол Есене засыпал. Потом вторую, третью. Снова на руках покачал. И попросил голосом срывающимся:
— Не делай так больше, никогда не делай! Даже думать не смей, слышала? Это ж диво какое, что уйти от них смогла. Да ни один князь и волоса твоего не стоит! Придет время — всем им головы снимем, главное, чтоб ты жива-здорова оставалась!
— Прости, батюшка, — полумавка от отца отстранилась, руками колени обняла. — Знаю, что самоуправство сотворила. Но так славно показалось: умри Игорь сегодня — никто б разбираться не стал. Чаща глухая, лекарь не успел, а бумаги на Глинского — вот они! Сам князь великий подписал, сам княжича светлого уговаривал, тому свидетели есть.
— Когда слишком гладко, всегда опасаться надобно, — отец нахмурился и протянул дочери кожаный бурдюк с киселем. — Чтоб Игорь сам власть взял да и отдал?
Древлянин с такой насмешкой глянул на дочку, что та смешалась, вздохнула тягостно. Перехватила отцовскую ладонь, которая ее по волосам привычно погладила, на лоб себе положила. Постояла, подышала, отстранилась. Косы заплела, пояс затянула, в седло вскочила. Повернулась к Вольге, сказала и твердо, и тоскливо, и жалобно:
— Мне жаль, батюшка, что так все вышло. Клянусь, нигде я не виновата была, да и какая теперь разница. Ведь не вышло же то, на что столько лет с тобой уповали, ради чего ночей не спали и головы ломали. И все из-за Глинского этого треклятого!
— Не вышло — значит, не судьба, — качнул головой отец, на звёзды над красивой головой дочери глядя. Сам на оленя сел, с небывалой для его возраста ловкостью. — Впредь наука нам будет только на себя рассчитывать. Домой вернемся, что делать — придумаем. Есть у меня задумка любопытная, расскажу, пока ехать станем.