Тотчас воздух рядом с древлянами колыхнулся, смех легкий по верхушкам деревьев пробежал. Есения глаза вскинула — к ней по воздуху, как по склону, шла летавица, сапожками алыми перебирала. Одна из тех, которые с Любомиром и Елисеем на границе западной беседовала. Помнится, так они тогда беседовали, что Громыка едва разумом не тронулся.
— Вечур добрый, — кивнула воздушная дева, глядя на косы древлянки. Видать, довольна осталась, улыбнулась ласково, пропела:
— Елишей Ивановыч замовляв в ножки похылиться.
Ата, вспомнила Есения. Старшую Атой звали. Отцу, который в меч на поясе вцепился, знак сделала не вмешиваться. Улыбнулась летавице в ответ сладко, руки раскинула в стороны.
— Смотри, Ата, разглядывай. Чуешь грусть-тоску у меня по кому-нибудь? Видишь глаза заплаканные, губы искусанные, душу несчастную? Видишь, в кого оборотиться можешь? А коль нет, лети прочь, да передай это Елисею Ивановичу.
В ту же секунду Вольге в шею стрела вонзилась, он захрипел, с оленя в траву рухнул. И, прежде чем Есения успела дернуться, арбалет выхватить, с усыпанного звёздами неба на поляну опускаться Елисеи начали. Один лук натягивает, другой арбалет наводит, третий меч из ножен достает. И все больше, больше их становится, у каждого оружие, у каждого глаза злые, веселые, и все в Есеню целят: кто в сердце, кто в горло. И говорили Елисеи все разом каждый свое — то ласковое, то злобное, то веселое, то печальное.
Было летавицам, в кого оборотиться.
И было их довольно, дабы одну-единственную девицу разума лишить.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов