— А в Афр-р-рике на уж-жин бан-на-а-аны, — тихо и несмело заявил Воробей.
Полянская встала. Чеканя шаг, подошла к двери. Защелкнула замок, задвинула засов, глянула на дверь так, словно поджечь ее хотела. Так же посмотрела на Решетовскую. Аккуратно обошла застывшую Зорю. Подошла к душегубовской койке, взяла перо, повела им у пока ещё тихой Огняны над головой раз-второй. Та стала дышать легче, руки, снова начавшие мучить одеяло, словно немного успокоились. Лешак, прищурившись, смотрела. Но не на Огню, на Ясну. У Полянской дрожали губы, тряслись руки и подгибались колени, когда она промахнула пером у душегубки над шеей, над плечом и перешла к груди. Тут Зоряна вскочила, снеся стул, перехватила подругу за руку. Сунула перо в карман, обняла Ясю за плечи, сжала так крепко как могла. Муж ей всегда говорил — чем крепче обнимаешь, тем проще дышать.
— Иди, Яся, иди, — тихо, совсем тихо попросила Зоря, — иди, родная. Свечи возьми, иди только.
— А она? — Полянская смотрела сквозь окно на темные деревья.
— А ей ничего не сделается, я присмотрю. И полечу. И ещё банкой по голове огрею, если что.
Рыжая ведьма слабо улыбнулась, трясущимися руками отомкнула все запоры и скользнула в темный коридор. Лешак на миг закрыла ладонью глаза. Выдохнула, вдохнуть забыла. Достала из кармана подарок надзирателя, пальцем провела, усмехнулась. Занесла руку над Огняной, махнула пером по воздуху, что-то забормотала. Говорила наугад — заговора она не знала, в мире ненашей шепотки были не нужны и бесполезны, но — кто его знает? Перо-то работало!
Решетовская медленно, словно нехотя, переставала бредить. Ещё несколько минут — и она замолчала, тяжело повернулась на бок, пристроив ладонь под голову. Лешак накрыла девчонку одеялом, сунула перо в карман, достала из холодильника новую бутылку водки, щедро, прямо на пол, полила из нее новый шарф, потом плеснула себе в стакан, присела на ковер, упершись спиной в свою койку. Сразу идти нельзя, пусть точно уснет. И свет выключать она не станет — по себе знает как просыпаться после такого в темноте. Что интересно, приходит в бреду душегубам? Реки крови, костяные берега? Черепа со светящимися глазами? Зоря глотнула водки, достала перо, провела по ладони. Вот оно, значит, как, Мирослав Игоревич. Глотнула ещё, встала. Собрала укроп с огурцами, мимолетом подумала, что на завтрак теперь будет только гречка.
— Ум-м-м-мница, ум-м-м-мниц-ша моя, — буркнул Воробей, выбираясь из клетки, и Зоря скривилась, словно он в нее кирпичом запустил.
Умницей Зоряна Лешак была с детства. Она знала, что самая умная, самая сообразительная, самая смелая и самая сильная. А ещё знала, что именно поэтому все всегда придется делать самой. Ей никто не поможет. Зачем? Она же и так самая-самая. Она все решит, все придумает и главное — за всех ответит. Она справится.
Так и было. Когда младшие братья разбили отцовскую ладью, когда проиграли дубу материнские серьги с яхонтами, когда Зоря училась за пятерых, работала за семерых, сама болела и сама лечилась, когда яды пробовала на себе (а на ком?), когда сыновей рожала в каком-то Живой забытом углу, чуть ли не с медведями рядом. Сама, все сама. Она справится.
Зоря была умной, очень умной. И когда случилось то, что случилось, и её объявили детоубийцей, бросали из каземата в каземат, били, ломали кости, выдирали волосы и вырывали ногти, она сразу поняла, что вот теперь уже не справится. А значит — умрет. Потому что ей, как и раньше, никто не поможет.
Она не поверила, когда однажды в каменном мешке тонкая, хлипкая девочка закрыла ее от озверевших ведьм, отдала свое одеяло и всю ночь сидела на полу у койки, держа за руку и шепотом напевая какие-то песни. Рядом хрипло дышал блестяще-черный крылатый змей аспид, фыркал и косил на Лешак узким синим глазом. Девочка Яся гладила змеиную шею, а тот дул на Зорю прохладой из обоих хоботов, и становилось легче.
За Яську Зоряна перегрызла бы горло десятку Решетовских.
Лешак поставила водку в холодильник, подхватила шарф с подоконника и пошла на черную лестницу.
В тот день, когда Ясна появилась в этой коммуналке, сердобольная Даяна показала сразу всё — где курят, как на крышу выбраться, какая конфорка на печке туже всего идёт и как по выключателю бить, чтобы в коридоре свет загорался. И черный ход. Само собой, у них есть черный ход! Такая лестница в любой коммуналке есть, просто обычно её закрывают, забивают или замуровывают, а то и всё вместе. А у нас вот, оставили! Даяна с силой повернула засов и гордо продемонстрировала новой соседке грязнющую вонючую лестницу и крохотную лестничную клетку, усыпанную окурками и уставленную жестянками. Вообще, новенькая вызывала у многодетной матери легкую оторопь — тихая, вежливая, белая, на ветру качается и всё время кивает. Иногда, правда, улыбнется, но от такой улыбки молоко в холодильнике киснет. Даяна вздыхала, гладила Яську по плечу и очередных пирожков совала — отъедайся, детка, все равно мои остывшее не едят, им подавай только из печки. Ванну ж за меня помоешь? Вот и ладушки. Швабра справа.