В эту же неделю черный ход Яська подмела, помыла, притащила из коридора деревянные ящики, чтобы на камне не сидеть, свечи спрятала под вечер холодной батареей, даже пыталась мелом на облупленной грязно-зеленой краске стен рисовать снежинки. Не получилось, рисовала Полянская так же плохо, как готовила. Но все равно ведьма бегала сюда каждый раз, когда была свободная минутка. Папа всегда шутил о том, что его милая благополучная доченька питает нездоровую слабость к темным грязным развалинам. Отец выуживал Ясю из землянок, волоком тащил из осыпающихся пещер, приплачивал привратникам заброшенных теремов и палат, чтобы те, как только увидят это рыжее счастье, гнали домой. И искренне недоумевал, зачем лазить по оплавленным развалинам дворца ифритов вместо того чтобы загорать на пляже и есть финики.
Не заброшенный терем и не дворец, конечно, но на черной лестнице можно было в полном одиночестве и тишине сидеть на подоконнике, прижавшись лбом к раме и водить пальцем по трещинам на стекле. Ей здесь было хорошо.
Вот и сегодня, отодвинув засов, Яська нырнула в дымную темноту своего пристанища, забралась на подоконник, замоталась прихваченным из ванны пушистым полотенцем. Принюхалась — дым отдавал кислотой, такую гадость только Теф курит. Только бы не явился сейчас.
Теофил — бывший муж Семицветика — заглядывал на «черную» всегда, как в очередной раз возвращался к жене. И всегда бросал дверь открытой. Коммуналка знала — если в кухне распахнута дверь, значит, Светка с Тефом снова сошлись. Опять можно стучать к ним в любое время с вопросом: «Гвозди есть?» или вопить на всю квартиру: «Теофи-и-и-ил! Мясо горит!» А когда из комнаты выскакивал расхристанный любитель татуировок, смеяться и пожимать плечами: да я не тебя, я даяныного кота звал покормить. Полянская не понимала — этой шутке уже почти год, а Теф все ловится. Вообще, он хороший парень. Когда кальян не курит до синих ежей и в магазинах не ворует всякую мелочь. И не заполняет кислым дымом любимый угол Ясны Полянской.
Ведьма убрала растрепавшиеся волосы за уши, стараясь не задеть вспухшую шею под неудобным влажным компрессом, пахнущим водкой. Болело. С трудом глотнула воды из бутылки, вспоминая, как Зорька отдирала от неё Решетовскую. Вылила на душегубку банку с огурцами, надо же. Угрожала ей, бутылку разбила. Да, глаза у очнувшейся Огняны были злые, губы искусанные, вот только прилипший укроп она со щек почему-то не смахивала и колени ходуном ходили.
Прижавшись к стеклу плечом, Яська хмыкнула, поморщившись от тупой боли в горле. А как Зоря стращала, подумать только! Какие яды, кого бояться? Ну да, двадцать ядов Зоряна, конечно, сумеет сварить. Да и больше, наверное сумеет. Но отравить? Лешак? Держите карман шире. Да Зорька этого попугая из дому притащила и получила за него штраф — дополнительные два года к сроку. Заключённым не положено животных. Но Зоряна с утра до ночи надзирателя уговаривала. Тот только головой мотал: ненормальная девка, тебе и так двадцать лет сидеть, зачем срок тянуть? Отпусти своего Воробья, полетает и забудет. Куда там! Уперлась — он плачет, он ко мне привык, ему плохо будет. И хоть кол на голове теши. Разрешили.
— Ясь? Ясь, ты тут? Продышалась? — Лешак, как обычно, возникла почти бесшумно, протянула новый шарф. И тоже с водкой. Полянская примотала его поверх старого, игнорируя сердитую гримасу приятельницы. Та забрала из рук Ясны воду и сунула ей синего кота.
— Держи, пусть мяучит. Решетовская и сама в себя придет, а тебе надо.
Выкрашенный чернилами Яшка, любимый целитель коммуналки, мурлыкал и толкался пушистой головой в грудь. Он был какой-то совсем непростой кот, все это говорили. Приходил, если плохо, сам лез на руки или растягивался на груди, щекотал усами, бил лапой, если пытались согнать. Сиди, дескать, сам знаю, когда нужно будет отпустить. И правда, мурчал, пока не отпускало. Потом сам спрыгивал, махал хвостом и просачивался в коридор.
Ясна закрыла глаза, подышала над ярко-синей шерстью, спросила шепотом:
— Как она там?