Лешак возмущённо фыркнула что-то нечленораздельное.
— Да она тебя ещё по кусочкам разберёт и на веревочку сушиться повесит! — Зоряна с душой рубанула ладонью по воздуху. — И что ты такая неразумная? Вижу ж, что боишься, а все равно лезешь со своей помощью!
Полянская поглубже зарылась носом Яшке между ушей. Кот щурил голубой глаз и подмигивал рыжим. Рустам — даянын муж — красиво его покрасил, шерсть отливала качественным лазуритом. Зачем, правда, не ясно. Жаль будет, если решат отмыть до родного серого цвета. Обычно Рустам с Аминат мыли Яшку шампунем, сушили феном, и кошачий ор стоял на весь дом. Купаться Яшка любил, фен — ненавидел. Ясна его понимала — это издевательство какое-то, горячущий воздух, который кожу палит. Фен у ненашей — самая страшная вещь после пылесоса.
Зоряна вытащила из-за батареи припрятанную свечу. Зажгла. Из кармана достала перо, показала подруге. Та скривилась, выхватила перышко, ткнула им в пламя. Огонь посинел, позеленел, затрещал, засвистел. Ясна держала, пока перо не рассыпалось пеплом. Сдула остатки с пальцев на пол, посмотрела на Зорю так, словно всех родных похоронила и засмеялась. Нужно было водку взять, — отстранено подумала Лешак. Ей рюмку дай, и спать до утра будет. А сейчас — до утра промучается.
— Откуда водка? — спросила Яська, глядя в треснувшее окно. Ничего не было видно, кроме черного неба, но Полянская знала — там двор, во дворе два дерева, ободранные качели, лестница кольцом и три мусорки. Мусорки большие, объемные, если б ещё мусор вывозили регулярно, прекрасная бы площадка была. Цветы посадить, дорожки камешками посыпать.
— Это не то, Ясь, — даже по голосу было понятно, что Зоряна сморщилась, — не думай. Мне на работе подарили, я курсовик племяннице начальника написала. Хотела попросить Тефа сток на кухне прочистить, а то уже и вилку не помоешь, чтоб не утопнуть. Ну и бутылку ему. В смысле — обе бутылки.
— Если б он эти бутылки нашел, не было б никакого стока. — Полянская по звуку голоса поняла, что Зоря встала, и не глядя откинулась назад. Это у них была такая игра — Зорька всегда ловила летящую с подоконника Ясну. И сейчас поймала. Щелкнула пальцами по затылку, подперла грудью. Грудь у Лешак была выдающаяся.
За стеной загрохотали кастрюли, застучали ножи и зажужжал миксер — Даяна вышла кормить семью.
— Зорюш? — тихо позвала Яся.
Помолчала, подумала и зачем-то спросила совсем не то, что собиралась.
— Ты ведь не верила, что освободишься? И тогда не верила? Потому и Воробья своего забрала?
В темноте проскрежетал смешок, похожий на скрип несмазанной телеги.
— И сейчас не верю. Карамельку хочешь?
Яська чихнула и протянула руку ладонью вверх.
До сегодня Полянская Огняну не боялась. Опасалась — да. О душегубах много историй глупых ходило. И убивать они взглядом могут, и спину переломить одним пальцем, и растят их без любви и без жалости, и друзей у них нет, и родителей. Только дружина, меч, кольчуга и убийство как смысл жизни. Ясна слушала и посмеивалась — ну да, на завтрак убьют, на обед замучают до смерти, на ужин прикопают. Чушь все это, не бывает так. У всех есть родители и друзья. Каждый кому-то нужен. Даже душегуб.
Яся очень хорошо запомнила, как Решетовская шла по узкому коридору в Трибунале. Шаталась, загребала ногами — изможденная, словно сама руками палаты белокаменные строила. Тонкая, звонкая, ершистая. Ребенок, ей-слово! Захотелось подойти, помочь, поддержать.
Ребенок, выпавший вчера из шкафа, желание помочь убил в корне. Душегубица зыркала, хамила, сжимала кулаки, и, казалось, едва сдерживалась, чтоб не начать лягаться. Полянская рукой махнула — хочет сама шишки набивать, пусть её. Но взяла за правило спиной к девчонке не поворачиваться — бережёному Пряха нитку не перережет. Нужно было ещё пообещать себе не наклоняться слишком низко, горько усмехнулась Яся, потирая шею.
— Боишься? — среагировала Зоряна на ее жест, отступила в сторону от подруги. Села на ящик под подоконником и закурила с третьей спички.
— Боюсь, конечно. После такого только идиотка не станет бояться. Но все равно, жалко, ты ж глянь на нее.
— Чё там глядеть? — раздраженно выдохнула первый дым Лешак. — Худая, черная, злая. Как мы поначалу.
— Как мы, — эхом повторила предательница Прави, стиснув кота. Яшка возмущённо мяукнул.
Ясну Полянскую арестовали утром. Она сидела на подоконнике, завернувшись в плащ (отец прислал) и пила чай с облепихой и медом (мама варить научила, семейный рецепт). Витязи без церемоний заломили руки, саданули под колени, содрали плащ, и в рубахе потащили в околоток. Допрашивали до вечера, на прощание ударили по шее и втолкнули в одиночный каземат. Гнилая солома на ледяном полу, гнилая вода в погнутой кружке. Час на сон, снова допрос, опять каземат, палками по ногам, опять допрос, снова каземат… Ясна потеряла счёт часам после третьего допроса, не помнила, что отвечала после пятого, перестала спрашивать, что происходит, после того, как бить стали по лицу. Не то чтобы из страха, просто говорить с переломанной челюстью было сложно. А когда сапоги, окованные железом, старательно, по одному, оттоптали ей пальцы на руках, впала в забытье.