Зоря потом говорила, что ее опоили. Или присыпали что-то, чтоб подышала. Или иглой ткнули, такое тоже бывает. Яська отвечала, что уже все равно — приговоры Прави не отменишь. А тогда было хорошо. Не больно и не страшно. Она плавала в чем-то пушистом, белом, мягком, было тепло и радостно. Иногда кто-то больно щипал ее за губу и что-то спрашивал:
— Ясна Владимировна, вы знакомы с…? Виделись…? Передавали…? Как долго…? Где…? Когда…?
Яся моргала, оглядывалась каждый раз как в первый. В допросной было сумрачно, холодно, из мебели — только табурет. Круглый, крепкий, из пола вырастал всякий раз, когда ее приводили. Причем вырастал аккурат в центре и такой, чтоб ноги у нее болтались, не дотягиваясь до пола. Она сидела, уцепившись руками за сиденье и все боялась упасть. Обычно понимала первые два вопроса, потом все застилало туманом, и Ясе казалось, что она уплывает домой. Перед глазами мелькали картинки детства, яркие и блестящие, как леденцы на ярмарке. Светлица с белыми стенами на четыре окна. Ковры вышитые восточные под ногами — отец был хоть и дальней, но все же родней ифритам, а джины родню привечают и одаривают. Восточные земли, расколовшиеся на волшебные и неволшебные во времена гонения джиннов при Османской империи, стали соседями Руси в тринадцатом веке, и с тех пор вели осторожную, но дружественную политику по отношению к славянам. Заключались даже редкие браки.
В терему у Полянских зелень вилась по стенам пушистыми листьями — мама с травой и цветами с детства возилась, могла хоть папоротник заставить цвести, хоть на дубу груши вырастить. И игрушек у Яси было немерено, и книжек, и няня на ночь сказки рассказывала, песни заморские пела. Няня сама была заморская, там своя история.
Снова боль в губе. Следователей было много и все разные. Но все любили ходить по допросной кругами и спрашивать, когда оказывались у нее за спиной. Она неловко поворачивалась на табурете, но следователи всегда оказывались быстрее: р-раз! — и он уже снова за спиной и снова вопрошает. Что спрашивает хоть? Вот сейчас, что ему надо?
— Ясна Владимировна, какие грамоты вы передавали…
Полянская честно пыталась вспомнить, но грамот у Яси было всегда множество. И бумажных, и на лубе-бересте и даже старинных, каменных. И новеньких, от которых чернилами пахло. И писчей бумаги тоже. И странных таких книжек от ненашей в разноцветных обложках и листами с клеточкой — отец привозил. Отец был не просто толмач, а посол, старейшина среди послов. Старшим был в Оке — собрании послов, толмачей да волхвов. Око давно собрали, много веков назад, когда старейший волхв решил, что с ненашами не только воевать надо, но и договариваться.Владимир Полянский метался между мирами, замирял, усмирял, обсуждал, подписывал, уговаривал, договаривался. И всегда Ясю учил — разговаривать, дочка, все любят. Пусть они говорят, а ты слушай. И запоминай. Кто что любит, кто о чем мечтает, кто чего боится. Ясю после домашней учебы взяли в обучение к именитому волхву — Полянская, как отец, училась на толмача. Так что бумаг в светелке у нее было как игрушек в детстве — до потолка.
Голос очередного следователя (который это по счету? Она уже запуталась) выдергивал из дома и возвращал в темную комнату без окон, без запахов, даже без трещин на стенах. Следователь плыл перед глазами, его голос вгрызался в мозг:
— Что вы знаете о дружиннике Любомиле Свя…
Яся поворачивалась на табурете, не удерживала равновесие, падала и снова оказывалась дома. У нее там игрушки были. Красивые. И из мира нашей, и ненашинские — коллеги из неволшебного мира быстро узнали, что у Владимира Полянского дочка растет, вот и тащили подарки и благодарности. Дом был битком набит куклами с закрывающимися глазами, самоходными повозками (покрутишь ключик — она и поедет). И ещё носили почему-то лисиц самых разных цветов — была даже зеленая в горошек. Шкаф у Яськи ломился от ненашинской одежды — короткие платья, юбки, больше похожие на пояс, кофты в обтяжку и узкие порты с карманами и заклепками. Выйти в них на улицу было невозможно, но ведь здорово же! Но лучше всего была обезьяна. Огромная такая, лопоухая, с ярко-красными губами и в голубом платьишке. И на груди вышито блестяшками «Джуди». Яська рисовала кармином себе губы от носа до подбородка, сгребала обезьяну в охапку и прыгала по светелкам-горницам с криками: «Джунгли! Джунгли!» Папа мотал головой, смеялся. Говорил, что отвез бы ее в джунгли, но дочка же обязательно какую-нибудь обезьянку приволочет оттуда. Или капибару с лемуром. Или ещё какую-нибудь зверушку, больную и несчастную. Дай Жива разобраться с теми, которые сейчас по дому бегают, и где их только Яська подбирает?