Яркий светлый туман редел, за губу снова щипали. Она обнаруживала себя снова в допросной, точно, в допросной! Такая мерзкая, бурые гладкие стены, бурый гладкий потолок, следователь тоже какой-то весь гладкий. Смотрит, как маслом мажет. Смешно — никакого запаха. Как может ничем не пахнуть в допросной? Должно же! Горем, мертвяками, подземельем? Они же под землей? Следователь как с картинок про Кощея — худой, бледный, глаза запавшие, губ словно нет. А вот щеки круглые. Такие круглые, что ушей даже не видно. Полянская захихикала — нет, не Кощей. Может, баюн? Ему шерсти немного и хвост. Шикарный кот будет!
— Ясна Владимировна! Вы слышите меня? — следователь перешел на суровый тон и снова стал похож на Кощея. Во всяком случае в профиль — нос-то огромный. И патлы седые торчат.
— Да, — кивнула Яся, выпрямляя спину. — Да, слышу.
— А видите? — Кощей помахал перед глазами рукой.
— Да.
— Полянская Ясна Владимировна, вас обвиняют в попытке тайного переворота, в измене, в передаче грамот княжих в руки супостатам и в умысле о смерти княжеской.
Ясна замерла, уставив на Кощея огромные глаза, чувствуя, как нервный смех накатывает чуть ли не снежной лавиной. Не удержалась, возмутилась совсем по-детски:
— Да вы что?
— Полянская Ясна Владимировна, вы понимаете, в чем вас обвиняют? — у Кощея-Баюна было такое спокойное лицо, что Полянская отшатнулась. Обычно так с ней разговаривали перед тем, как начать бить, и Яся торопливо закивала.
— Да, понимаю, — сейчас она все объяснит, только слова найдет. Ведь это просто… Это ведь… Просто ведь…
Кощей хлопнул в ладоши, махнул рукой.
— Призналась. Уводите.
И снова удар по шее, каземат, гнилая солома на ледяном полу, гнилая вода в погнутой кружке.
В ту допросную ее снова и снова возвращали сны в те ночи, когда ей «показывали». Не в каземат, где били до крови из ушей. Не в первую коммуналку, где она с кровати неделями не вставала и не в ледяной терем, где чуть в стену не вмерзла, когда от демона щекотки Махаха пряталась. А в ту допросную. Это было главное наказание для таких, как она — переживать во сне, до ломоты в костях реально, самые страшные минуты жизни.
И каждый раз, в каждом сне, она ни кричать не могла, ни выть. Замирала, не дыша, думала — почему здесь ничем не пахнет? Да только она, Ясна, уже столько без бани! Она валяется на гнилой соломе, волосы не мытые, ведро в углу! От нее разить должно! На руки смотрела — надо же, пальцы снова целые! И когда вылечили? И губами не больно двигать, а, значит, синяки с лица зачем-то тоже свели. Вот какие молодцы! А почему в углах паутины нет? Знают, что Полянская умеет с пауками и змеями говорить? Так она ещё с птицами умеет и зверьем всяким диким. И варенье умеет варить. И рыбу жарить. А ещё она…
Каждый мучительный сон. Полянская думала обо всем на свете, моля, чтобы ее хотя бы в этот раз не заставляли поднимать глаза и смотреть как стена напротив тает, течет, становится прозрачной, словно хрустальная гора. И как Мирослав с той стороны, чуть дернув головой, поворачивается и уходит.
Мир всегда разворачивался и уходил, когда злился.
Глава 10. Мирослав
Надзорщик Соколович Мирослав Игоревич неторопливо вышел из подъезда в холодные сумерки. Придержал дверь для ненашенской девушки с коляской. Переступил через очередной лохматый клок мусора на асфальте. Достал из кармана сигареты, методично разломал первую, вторую, восьмую. Вернул пачку в карман. Курить его научили ненаши — очень давно и в очень гадкой истории на берегу Днестра. Мир дошел до подворотни, нырнул, вынырнул. Двор, во дворе два дерева, пара тусклых фонарей, ободранные детские качели, акробатическая лесенка кольцом с наполовину оторванными перекладинами и три мусорных бака. Вывозили бы мусор почаще, мельком подумал надзиратель, приткнув тренированное тело на узенькую лестницу. Медленно, с удовольствием, согнул попавший под пальцы полый прут. Красиво согнул. И оторвал к упырям, вспоминая багровые пятна на белой шее.
Помогать она полезла. Душегубице. Идиотка. Он-то все думал, что может быть хуже, чем таскаться за ней ночью на погост, приманивать с ней индрика золотыми яблоками и считать дни в ожидании ее приговора.